Глава вторая

Вскоре после этого отец уехал в Лондон. Его интрижка с госпожой Маргарет Джолли достигла апогея и, постепенно увядая, подошла к естественному концу. В Лондон он поехал просто так — проведать друзей и поприсутствовать при дворе. Так он сказал. Но в действительности все знали, что отец встречается с сэром Джорджем Фермором из Нортгемптона, и у этого сэра Джорджа, военного, есть дочь по имени Джейн. Ей пятнадцать и она наследница. Джону, моему единокровному брату, уже исполнилось пятнадцать.

За время отсутствия мистера Киллигрю царапины у меня на лице покрылись коростой, а к его возвращению зажили. Но даже спустя столько лет остался небольшой шрам на том месте, где ногти вонзились особенно глубоко.

Человеком, которого я ранил, оказался отец Сибиллы, Отон. Об этом многие шептались, но к суду никто не прибегал. Кендаллы были не из тех, кто обращается к закону, и слишком осторожны, чтобы судиться с одним из крупных землевладельцев. Они отомстят, но по-своему, когда сочтут нужным.

Больше мы не видели Сибиллу. Слышали, что её отхлестали прутом до крови, а затем отправили к тётке в Сент-Остелл, и совсем скоро мы узнали, что там она вышла за кузена. Для них это был самый надёжный способ замять скандал.

Я взял всю вину на себя, как и бремя дурной славы, в отличие от Белемуса. Его позабавила эта история, и хотя потеря Сибиллы на несколько дней его подкосила, но вскоре к нему вернулось былое настроение. Не настолько сильно он её любил, как оказалось.

Отец сказал мне так:

— Ну что ж, мальчик, все мы проказничаем и шалим, и я вовсе не собираюсь препятствовать твоим юношеским развлечениям; но ты мог бы выбрать для забав место получше, чем Пенрин, и не среди таких, как Кендаллы. Паршивые мерзавцы, все до одного. Тебе крупно повезло, что сумел сбежать от них.

Я что-то пробормотал.

— И почаще оборачивайся, когда ты за пределами имения. В Пенрине у всех хорошая память. Мне и без того хватает неприятностей, ведь у жителей города кто-то есть в Вестминстере, и за моей спиной вечно распускают сплетни. А эта шуточка в церкви? Тоже твоя работа?

— Овцы всегда норовят забрести куда не следует, сэр.

— Разумеется, но с этим пора прекращать. И что же там была за девчонка?

Подняв взгляд, я заметил, что отец разглядывает меня с любопытством и завистью. Щёки мои залила краска.

— Да что там... она такая же, как все, отец.

— Господи милосердный, у тебя их было столько, что ты не видишь разницы? Я смотрю, в Испании ты времени не терял!

— Нет, я...

— Хорошо же, можешь не говорить. Не спорю, она аппетитная штучка. Кажется, я её видел. Она чинила сети вместе с остальными после шторма на Пасху. Я ещё подумал тогда: и достанется же эта сладкая рыбка какому-то юному рыболову. Но я и подумать не мог, что этим рыболовом будешь ты! Ты же не рассчитывал на ней жениться, я надеюсь?

— Нет, отец.

— Я не сомневался в этом. Ты Киллигрю лишь наполовину, но этой половины достаточно, чтобы рассчитывать на более достойную партию, нежели Сибилла Кендалл. Пока ты не ушёл, вот ещё что. Миссис Киллигрю говорит, что ты положил глаз на девчонку Фарнаби. Это правда?

— Она вышла замуж. За человека по фамилии Рескимер. У него приход в Поле.

— Что? За Филипа Рескимера? Этого длинного тощего парня с постной желтушной рожей? Если так, то он похититель детей, потому что ему уже, наверное, не меньше пятидесяти. Но девчонка, конечно, устроилась неплохо. Фарнаби всегда были бестолковые тихони, а у Филипа Рескимера есть и земля, и какие-никакие капиталы.

— Говорят, он уже был женат, — обронил я, усугубляя свои страдания.

— Да, кажется, дважды. В его саду цветочки вянут очень быстро.

Отец дождался, пока весь скудный урожай ячменя не был снят, просушен и убран. Началась молотьба, и на той же неделе мистер Киллигрю покинул усадьбу, а Томас Розуорн уехал вместе с ним. Из тех, что могли отдавать приказы, в доме остались только трое: леди Киллигрю, Генри Найветт и миссис Киллигрю. При этом леди Киллигрю по-прежнему не покидала своей спальни из-за бронхита, а Найветт на какое-то время смог наладить отношения с женой и попеременно проводил время в Розмеррине, будучи трезв, и в Арвнаке, будучи пьян. Миссис Киллигрю, хотя и не жаловалась на своё обычное недомогание, была крайне занята двумя младшими детьми, которые часто болели.

Оставался только я. Мистер Киллигрю ничего не сказал напрямую, но ясно выразил свою позицию, неоднократно доверившись мне на протяжении последних двух месяцев. В конце концов, Белемус оставался вне семьи, а Джон, хотя и представлял большую ценность в качестве марьяжной карты в соответствующем пасьянсе, всё же был слишком молод, чтобы доверить ему власть. Мне же в скором времени исполнялось семнадцать...

Молотить я любил, а в том году эта работа вполне отвечала беспокойному состоянию моего духа. Пока мы трудились, непрерывно лил дождь. Двери огромного амбара были раскрыты с одной стороны, но их пришлось закрыть, когда ветер усилился, и после этого мы продолжали молотить в полумраке. Пятифутовые рукояти из гибкого ясеня позволяли работать, не нагибаясь. С помощью кожаных ремней к концам этих рукоятей были подвязаны короткие палки, и они-то и выбивали зерно. Двадцать человек стояли с цепами над колосьями ячменя, разбросанными на полу, и работали, выдерживая ритм: удар, пауза — и снова удар. Иногда мы пели, хором выводя «За горою, за волною — под колодой, под землёю» и «Чья кровь с меча стекает, Эдвард, Эдвард?»

Мы смеялись, шутили и рассказывали анекдоты. Дик Стэйбл рассказал про скрягу из Маркет-Джу, что повстречал дьявола и выпросил у него три милости: право загораживать себе свет, право сидеть рядом с пастырем и право выдворить любую свинью из канавы и занять её место. Дик всегда был мастер до смешных историй, но я заметил, что его жена Мэг смеялась над этой шуткой не так искренне, как остальные.

Когда отбили палкой достаточное количество зерна, солому отгребли подальше; однако ветер поднялся слишком сильный, чтобы веять зерно — если откроем дверь, он снесёт крышу. Поэтому мы соорудили опахало из гусиных крыльев, прикрепив их на длинные палки, обмахивали зерно, собрали в корзины, а потом отнесли в хранилище.

Какое-то время я трудился рядом с Мэг, и мне пришла в голову мысль, что она пошла молотить зерно по той же причине, что и я — это помогало отвлечься от внутренних переживаний. Краем глаза я наблюдал за её движениями, взмахами палкой: её прелестной фигуркой, как грудь вздымалась под рубахой всякий раз, когда она поднимала веснушчатые руки; особенно меня привлекали её живот и тонкая талия. Время от времени её тёмные волосы падали на лоб, и она нетерпеливо откидывала их; в закрытом сарае работать было жарко, и на лбу и верхней губе у неё блестели капельки пота. Я не мог оторвать от неё взгляда.

Буря стихла, когда молотьба закончилась, но погода стояла пасмурная, дождь лил не переставая, и над рекой нависли тучи. Осенью начали колоть скот и засаливать говядину на долгую зиму. Мы наедались от пуза, ведь до самой весны свежего мяса уже не будет.

Закончив на время помогать с разделкой и засолкой туши, я вымыл руки под водокачкой во дворе, прошёл в дом и направился к себе в комнату. На лестнице я столкнулся с Кэтрин Футмаркер.

В полутьме я решил, что она мне привиделась из-за дождевых потёков на оконных стёклах.

— А вот и он, наш Моган Киллигрю! Что ж, парень, ты вернулся. Я рада. Действительно рада.

Она говорила так, словно это я здесь гость.

— Да. Но как...

— Ты ни разу меня не навестил, как вернулся домой живым-здоровым.

— Да всего-то три месяца прошло. Что тебя сюда привело?

Кэтрин тихо засмеялась.

— Твоя мачеха считает, что от меня есть кой-какой прок.

— Тебя пригласила миссис Киллигрю?

— Первый раз она послала за мной, когда твоя сестра Оделия заболела ангиной, но я не пришла из-за твоего отца. Поэтому я отправила сироп, который, по их словам, ей помог. Потом я пришла, когда приболела миссис Киллигрю, и ещё раз — проведать малыша Питера. Тебя это удивляет?

Я даже не знал, что и сказать.

— Питер опять захворал, — продолжала она. — У него осенняя лихорадка. Но я велела миссис Киллигрю опасаться за других. Его трясёт и знобит от любого ветерка, но он переживёт всех вас.

Меня так и подмывало рассказать ей о мази, которую я сделал для излечения ожога Марианы.

— А мой отец знает, что ты пришла?

Она пожала плечами.

— Кое-кто из слуг здесь ругался, что я пришла. Тот или другой могут проболтаться. Но это уж не моё дело.

— Но ты не придёшь, если отец будет здесь?

— Не нравится мне, как ведёт себя твой отец. Ничего хорошего всех Киллигрю здесь не ждёт, а он своими поступками только усугубляет судьбу родных детей. Каждый раз, как я прихожу сюда, мне кажется, что над этим домом словно навис сжатый кулак. Дом скатывается, Моган. Весь дом скатывается в пропасть!

Она отчасти походила на пророчицу, предвестницу несчастья, что мрачно простёрла над домом крылья.

— Будь осторожен, — сказала она. — Я ведь говорила, что у тебя руки запятнаны кровью.

Я тупо уставился в пол, решив на мгновение, что она имеет в виду звериную кровь от туши, которую я только что резал.

— Обе руки запятнаны кровью, — уточнила она, — но я не уверена, что кровь Отона Кендалла считается. Хотя это предупреждение. Не иди по стопам отца, парень. Ты слишком хорош, чтобы становиться одним из драчунов, что ему служат. А что касается женщин, то счастье не в том, чтобы завалить любую девицу, которая бродит поблизости, как делал твой отец, а теперь и ты делаешь, как я слышала, а жить ради одной-двух женщин. Любая безделушка, которую ты используешь, а потом выбрасываешь, очерняет и обесценивает твои чувства к другим. Любовь как золото — его не транжирят на всякую мелочь, а тратят всю сумму на что-то одно.

Она стояла и рассуждала, не зная всей правды, и это рассердило меня не на шутку.
— Это моя жизнь, и я сам решаю, как её прожить! Я член семьи Киллигрю и всем обязан отцу! Если я могу ему помочь, то помогаю. Что же касается женщин… это тоже моё дело, ясно?