Глава третья

Три дня спустя бабка вызвала меня к себе.

Я редко захаживал к ней, и меня не часто приглашали в её покои, самые прекрасные в доме, которые она отказалась отдать сыну после кончины деда. Всякий раз, когда я заходил туда, меня поражали богатое убранство кровати с пологом, гобелены с вытканными на них картинами Рождества Христова и Страстей Господних, восхищал турецкий ковёр у кровати. Однажды она поведала мне, что все эти вещи являются частью её приданого, однако они были настолько новыми, что я с трудом ей верил. Это лишний раз подтверждало, как сильно моя бабка дорожит своими вещами. Она могла пожертвовать любыми предметами в доме, но только не своими.

Когда я прошёл в её комнату в тот ноябрьский день 1594 года, помню, как меня поразило кое-что ещё: неприятный запах старухи, находящейся на пороге кончины, и её шумное дыхание, завершающее свою немелодичную лебединую песню.

Но взгляд на жизнь леди Киллигрю нисколько не изменился. Она знала всё и хотела знать всё.

— Моган, я слышала об очередном ограблении в заливе Пенрин.

— Да, мэм. Это случилось две или три ночи назад. Кеч попросил помощи.

— Ты знаешь, кто грабитель?

— Лучше об этом не думать, мэм.

Леди Киллигрю откашлялась.

— Говорят, украли шёлк, полотно и духи. Где всё это сейчас?

— Что именно, мэм?

— Отвечай на заданный вопрос, мальчик. Куда ты дел товар?

Я бросил взгляд на дверь.

— Всё у... всё в надёжных руках.

— Где именно?

— В Труро у Джона Мичелла.

Она беспокойно теребила край простыни, на пальцах поблёскивали бриллианты — бабушка никогда не снимала колец в постели.

— Что вы оставили здесь?

— Ничего, мэм.

— Ничего! Как ты мог! Там хорошие духи? А шёлк? Я...

— Что такое вы говорите, мэм?

— Чёрт тебя возьми, мальчик, думаешь, у меня нет глаз и ушей? — Она помедлила, переводя дух. — Кто подучил тебя так быстро отправить всё у Мичеллу?

— Никто, мэм. Просто предосторожность. Чего в этом доме нет, то с ним никогда и не свяжут.

Бабушка рассматривала меня с явным неодобрением.

— Ты считаешь, что Арвнак могли бы обыскать?

Я тогда подумал о том, что если отец цеплялся за устаревшие обычаи и привычки, бабушка ещё более была погружена в прошлое. Следуя своим безрассудным путём, мистер Киллигрю время от времени ощущал опасность и насторожённо оглядывался. Но леди Киллигрю, видимо, потому, что принадлежала к старшему поколению, никогда не подвергала сомнению своё высокое положение и неприкосновенность знатного имени. И её слова, разумеется, были верны — Арвнак не станут обыскивать. Такого никогда не случалось. Но при явном конфликте с законом риск возрастает. Для меня ответ был простой — можно продолжать не повиноваться закону, но дела следует устраивать более тщательно.

Я вдруг понял, что она кричит на меня.

— Ты не имел ни права, ни позволения отдавать подобный приказ! Кто тебе разрешил?

— Тот тип с «Кинсейла» уже подал жалобу, — обиженно сказал я. — В Пенрине шум. И сейчас ничего нельзя было бы трогать. Но это и ни к чему — всё ушло ещё до того, как подняли тревогу.

— В будущем, Моган, приходи ко мне прежде, чем самостоятельно принимать такое решение. Первый выбор из любых тканей или драгоценностей принадлежит нам с сестрой.

Она снова закашлялась, и на сей раз никак не могла остановиться. Длинное бледное лицо покраснело от напряжения, на висках и шее вздулись старые вены. Во время приступа она не выглядела той величественной, склонной к жестокости женщиной, которую я всегда знал, стала просто живым существом, задыхающимся и борющимся за жизнь. Глаза закатывались, дрожала оттопыренная нижняя губа, длинные обломанные зубы раздвинулись в хрипе.

Я похлопал бабушку по спине, подал ей воды. Мне казалось, что ни одно человеческое тело, тем более, такое старое, не могло вынести подобного напряжения, и я боялся, что она прямо сейчас умрёт.

Но спазм понемногу стал утихать, и наконец не осталось почти ничего, только хрипы измученных старых лёгких. Бабушка смотрела на меня, и во взгляде было не больше расположения, чем до начала приступа.

— Когда... я умру, мальчик... когда я умру, можешь накидывать на меня саван как пожелаешь. Но до тех пор, пока я занимаю эту кровать, эту комнату и этот дом — указания относительно домашних дел исходят от меня, а не возникают в твоей голове. Тебе ясно?

— Да, мэм.

Она промокнула щёки квадратиком шёлка.

— Я должна рассказать обо всём твоему отцу и потребовать, чтобы он тебя наказал... Но, возможно, тебе всё равно. Ты же молод. Что угодно можно вынести, когда ты молод. И ничего, когда ты уже стар.

— Я могу теперь идти, мэм?

— Ничего, когда ты стар, Моган! Ты меня слышишь? — она снова кричала.

— Да, слышу.

— Ты не слушаешь! Не понимаешь! Конечно, зачем тебе... Люди болтают об утешении в старости... Его нет. — Её пальцы медленно двигались по простыни, собирая ткань в складки, ногти оставляли полосы на полотне. — Да, утешения в старости не существует. Есть лишь болезнь и немощь, утрата супруга и старых друзей, одиночество и презрение со стороны молодых, и это ещё не всё. — Она снова закашлялась, но на этот раз смогла справиться. — Годы не только отнимают всё, что дорого, одно за другим, они уносят сладость самого вкуса жизни. Понимаешь, весь сладкий вкус. Когда ты молод, все чувства несут наслаждение, все плоды предназначены для того, чтобы их сорвать. С возрастом все они, один за другим, теряют свой вкус. И сначала это неважно — ведь всегда находится что-то новое. Только быстро — ох, как быстро — это новое тускнеет и гаснет, и дряхлеет, как остальное. И цветы увядают, как только сорваны. Ты меня слушаешь?

— Да, мэм.

— Слушаешь и только ждёшь, как уйти. Думаешь — вот, седая старуха несёт чушь, которая меня не касается... Но коснётся. Запомни мои слова — если проживёшь достаточно долго, тебя это тоже коснётся. Каждую ночь, мальчишка, молись о том, чтобы умереть в сорок. Мир лучше потерять, когда он чего-то стоит. И тогда твоими последними помыслами может стать сожаление.

— А религия, бабушка? Разве вера не несёт утешения?

— Не будь наглецом... Твой отец вернётся примерно через неделю. Я скажу ему о твоём поведении. — Она угрюмо щурилась, глядя в пламя свечи. Тяжелая золотая парча прикроватного полога потемнела от времени наверху, там, где уходила в тень потолочных балок, и над головой бабушки, словно она покоилась на носилках или на троне. — День его возвращения станет знаменательным для Киллигрю, ведь он привезёт с собой будущую госпожу Арвнака.

— Ох... этого я не знал.

— Ты не можешь знать всё, молодой человек.

— Значит, всё решено?

— Всё решится.

— Джейн Фермор... И когда они женятся?

— Не сейчас, но скоро, в течение года. Время подошло, и я хочу видеть наследников.

— Я надеюсь, она хорошенькая.

Я поднялся, собираясь уйти.

— Хорошенькая? — бабушка с отвращением выговорила это слово. — Этот брак — нечто большее, чем две пары голых ног. Её тщательно выбирали. Она принесёт деньги и власть. Вот что важно.

— Джон, возможно, думает иначе, бабушка.

— Интересно, как она будет чувствовать себя, входя в этот дом. Помню, как это происходило со мной, словно вчера. Я была двадцатитрёхлетней вдовой с ребёнком четырёх лет. Мы весь день ехали по вересковым пустошам, и уже пала ночь. Нашего сопровождения из шести человек казалось уже недостаточно... А когда мы добрались до этого дома, в темноте я решила, что он разрушен... У дверей нас встречали твои прадед и прабабушка. Помню, как они были одеты... да, помню. У него были закрученные усы, как у твоего отца, только он был крупнее и носил золотую цепь до колен. У неё золотистые волосы, платье из тёмно-жёлтого бархата. После нашего трудного путешествия созерцание элегантности их убранства стало для меня большим утешением.

— Но неужто дом был разрушен?

— О нет. Утром я увидела, что он ещё строится. Эта комната была завершена, как и всё крыло, но северное возвели не выше плеча. И большой зал ещё много лет оставался незавершённым — до тех пор, пока твоему отцу не сравнялось тринадцать...

Я направился к двери.

— У вас так много воспоминаний, бабушка. Почему вы хотели их все отбросить?

Она долго не отвечала, мне показалось, что уже и не помнила обо мне. Но едва я взялся за дверную защёлку, бабушка заговорила:

— Возможно, это не совсем так... Я, скорее, предпочла бы не родиться на свет. Ведь чего стоят все наши усилия? Есть воспоминания или нет — какова их цена? — Она подняла дрожащую руку. — Исполнить пару желаний, удовлетворить некоторые амбиции, несколько раз испытать боль... Еда и вино, и грубые потребности плоти. Вырваться из чрева, сойти в могилу... А потом, когда всё закончено, не останется ничего, и сказать больше нечего, только... Да, резной камень в церкви с избитой латинской цитатой, гниющие кости, конец той жизни, которой лучше бы и не начинаться.

Уже закрыв дверь за собой, я услышал, как она снова заговорила.

Мы все с нетерпением ждали встречи с Джейн Фермор — девицей, выбранной моим отцом для старшего сына. Особенно ждал этой встречи я, ведь будь я его законным сыном, эта девушка предназначалась бы мне. Когда же она приехала, я находился на соколиной охоте, и по возвращении сразу заметил лишних лошадей в конюшне и чужую прислугу в коридоре.

Ужин почти подоспел, и первыми спустились сэр Джордж Фермор вместе с моим отцом. Сэр Джордж был грозный мужчина лет сорока пяти, с прямой осанкой, с плотно сжатыми губами и кривыми ногами кавалериста. Такое ощущение, что этот человек рассматривал бы вражеского пикинёра, вепря или непреодолимое препятствие таким же надменным и бесстрашным взглядом. Его резкий голос перекрывал всех подобно плотницкой пиле, звук его шагов напоминал бряцанье шпор.

Вслед за ним через пару минут в сопровождении миссис Киллигрю вышло его единственное чадо пятнадцати лет. Девушка надела платье из серебристого кружева с объёмными рукавами из белой тафты, а в волосы вплела мелкий жемчуг. Все вещи на ней были дорогими, но не могли скрыть её крепко сбитую фигуру, крупные ступни и ладони, тяжёлую походку. Лицо у неё тоже не было хорошеньким, а очень бледным, со слегка припудренными красной охрой щеками. Чёрные как смоль волосы свисали с обеих сторон лица и напоминали шторы, через которые выглядывали уши. Глаза были голубые, небольшие, но приковывали взгляд. Молочно-белая и чистая кожа. Девушка почти не разговаривала за ужином, и казалось, её совершенно не интересовал оробевший мальчишка, младше её на месяц, что сидел рядом. Но я заметил, что её глаза оценивающе блуждают по залу, отмечая ливрею прислуги, гобелен с битвой при Павии, качество нашей посуды, распластавшихся на полу собак, похожих на дышащий и колышащийся ковёр у камина.