Покидая кабинет, я продолжал думать о том, что за карту бросил отец в угол.

Подробности Рождества того году я напрочь забыл, за исключением двух пар чулок, купленных для Мэг Стэйбл — зелёных и красных — и её отказа принять их на моих условиях. В январе стоял мороз, лебединый пруд затянуло льдом, и все сидели дома. Обстановка в доме угнетала, повсюду воняло псиной и древесным дымом. Каждое утро окна настолько запотевали, что создавалось ощущение, будто весь мир заволокло туманом; днём влага стекала по окнам, а затем и по стенам. Каждый надевал по два-три плаща, но даже это не помогало скрыться от вездесущего холода, стоило только отойти от камина. То было время, когда затевались шалости, когда между прислугой вспыхивала старая вражда и когда царил разгул ревности и похоти.

В феврале я поехал в Труро и зашёл к Кэтрин Футмаркер.

Удивительно, насколько далёким теперь казалось моё проживание у Чадли Мичелла. Словно это не я работал целый год, а какой-то другой потерявшийся и забытый мальчишка. Я застал Кэтрин сидящей за домом и занятой полудохлой гадюкой, которую забили палкой и бросили помирать. Она поздоровалась холодно и враждебно, как и следовало ожидать, и мне потребовалось какое-то время, чтобы изложить цель своего визита.

— Это жестокая и злая женщина, — сказала Кэтрин. — Зачем мне ей помогать, даже если это в моих силах?

— Она моя бабка. Если она умирает, то пусть хотя бы не так мучительно.

— Погляди, какой язык, — указала она. — Змее не нужно разевать пасть, чтобы его высунуть, достаточно щели на губе. Она слышит, ощущает запах и вкус языком.

Я присел на пенёк на почтительном расстоянии.

— Ты не боишься укуса?

— Укуса? Нет. Птицы, звери, рептилии — все они знают своих друзей. В отличие от людей. И в отличие от Могана Киллигрю.

— Частенько я и сам недоумеваю по этому поводу. К примеру, вот недоумеваю, какие чувства испытываю к женщине по имени Кэтрин Футмаркер.

— И что же ты к ней испытываешь?

— Меня то тянет к ней, то отталкивает. В чувствах не бывает среднего — либо чёрное, либо белое.

— Гляди, как её пасть касается земли. Говорят, змеи не слышат, но я подозреваю, что, касаясь земли, они ощущают вибрацию, ползая повсюду. Ты никогда не приблизишься к ней сзади, потому что она всегда знает об этом.

— Как и к тебе.

— Сколько ещё ты будешь говорить колкости? Ты напоминаешь молодого козлика, который впервые пробует силы и бодает всех подряд. Ты любишь свою бабку?

— Нет.

— Тогда зачем просишь для неё лекарство?

— Мне захотелось помочь ей нормально дышать, если получится. Ты же помогаешь змее.

— Вот как, — ответила она. — Но мне очень жаль бедную змею, которая за всю свою жизнь явно что-то натворила. Дай-ка подумаю... бронхит и чахотка. Вылечить такое непросто.

Кэтрин выпрямилась и направилась в дом. Вскоре она вышла с двумя бутылками, но не сразу их отдала.

— Вот в этой бутылке простая настойка из белокудренника и окопника, её следует принимать днём. А из второй бутылки — на ночь. Но предупреждаю: второе снадобье вгонит её в сон, но не вылечит.

— Вряд ли оно ей навредит или того хуже — она выживет. А что это?

— Наркотический сироп из мака. Даю тебе оба лекарства при одном условии: она не узнает, где ты их взял. Считай это моей прихотью.

Я согласился, но когда предложил оплату, она резко расхохоталась.

— У нас с тобой, Моган, текущий счёт. Сперва один платит, затем другой. Ещё не время подводить баланс.

После полудня показалось неяркое морозное солнце. Теперь, когда я ехал домой, лучи, как длинные пики, пробивались через облака над вересковыми пустошами. Когда я приблизился к лесу у Пенрина, день угасал, свет стал серым и тусклым. На церкви зазвонил колокол, и ветер относил звук вверх, на холм. Кто-то умер.

Едва поравнявшись с разрушенным монастырём, я догнал двух путников, один помогал другому, казавшемуся больным. Я узнал в нём Тимоти Карпентера, второй был Дик Стэйбл. На голове у Дика была огромная рана, он кашлял кровью. Тимоти, хоть и получше выглядел, хромал на каждом шагу.

Я поднял Дика на своего коня, а сам пошёл рядом с Тимоти. Они были в Пенрине по делам, для моего отца, остановились выпить в таверне Пайпера, и там услышали, что старый Себастьян Кендалл мёртв. В таверне сидели три или четыре пенринских каменотёса, один из них стал кричать, что старика убил Моган Киллигрю, который покушался на девушку.

И вот результат. Дома выяснилось, что кровь изо рта у Дика только из-за потери зубов, но рана на голове глубокая, словно кратер, и оба были сильно избиты. Я пересказал отцу их историю и предложил пойти в Пенрин с десятком наших людей и преподать урок.

Отец покачал головой.

Увидев, что я раздосадован, отец прикрикнул:

— А я тебе говорил! Я на плаву только по двум причинам: снисходительность королевы, о которой заботится дядя Генри, и подобное отношение к нам части Тайного совета во главе с Сесилом. Но я получил предупреждения. Ошибки они не потерпят. Война создаст напряжение, поэтому Пенрин придётся оставить без наказания. Пусть так и будет.

— Позволь мне пойти и сделать что-нибудь самому.

— Не смей! Всё, что касается Киллигрю, сейчас не может быть личным. Когда покончим со свадьбой, дела пойдут по-другому. Только когда начинаешь платить по счетам, кредиторы перестают на тебя давить! Печально, но факт. Имей терпение. Май уже скоро.

Я пересказал эти слова Белемусу, тот пощипывал свою жалкую бороду.

— Ну, тут, я думаю, ничего не поделаешь. Всё складывается как-то не так.

— Только представь — Себастьян Кендалл помер. Может, и правда, это я виноват.

— Чушь, он помер от опухоли. Мне интересно — его так и похоронили с золотыми кольцами?

— Ну, вряд ли их смогли снять, если только спилили. Суставы у него слишком распухли.

— Распиливать золото — дело долгое, — сказал Белемус. — И это неуважение к мёртвому. А Кендаллы относились с огромным почтением к старому головорезу.

— А мы — нет, — сказал я.

— Мне кое-что пришло в голову, —сказал Белемус. — Нам надо поговорить.