— Он при тебе сейчас?

— Ага, я боялась, что они его стащат, но чтобы его обнаружить им пришлось бы позволить себе страшную вольность.

— Покажи его.

— Тогда отвернись.

Я смотрел на море и слушал шуршание одежды позади.

— Вот.

Я повертел его — сверкающая безделушка, может, и стоит золотую монету, но уж точно не обладает целебным свойством.

— Надо же, какой тёплый!

— Ну, так я же хотела донести его в целости и сохранности, вот он у меня и согрелся!

— Не боишься, что я его украду?

— Не-а, не боюсь.

Мы пошли домой. Я понял, что недавнее событие может оказаться для меня весьма благоприятным. Её романтическая натура будет благодарна.

По дороге я искоса наблюдал за ней. Смотрел на её высокую грудь, плоский живот. На простом веснушчатом лице выделялись красивые миндалевидные глаза. Мы сели на пригорок с видом на море, и нас овевал тёплый ветерок. Я подумал, что честность, вероятно, поможет добиться большего.

— Мэг, если я признаюсь кое в чём, ты мне поверишь?

— Ну… смотря в чём признаешься.

— Поверишь хотя бы, что сейчас я говорю серьёзно?

Она нахмурилась и откинула волосы со лба.

— Так что ты хочешь сказать?

— Я никогда не занимался любовью с женщиной.

Несколько секунд она таращилась на меня. А потом громко расхохоталась.

— Кто — ты? За кого ты меня принимаешь? Уж не за ту овечку, что пасётся там? Ха-ха-ха!

— Это правда!

— А Сибилла Кендалл? Или в постели вы с ней играли в карты?

— Сибилла — девушка Белемуса. В ту ночь, когда меня застукали у неё, я приходил сообщить, что Белемуса ранили.

Мэг продолжала хохотать, хотя я заметил, как где-то в глубине её глаз промелькнул интерес. Я притворился, что обиделся.

— Что ж, прекрасно. Ты пользуешься мной, когда на тебя нападают воры, а в следующий момент называешь лжецом, что сродни вору и ничем не лучше. Забирай свой камень и сама добирайся до дома!

Я кинул камень ей в подол и пошёл прочь. Она крикнула:

— Моган!

Но я пропустил её зов мимо ушей. Тем не менее я шёл не так быстро, как обычно, и слышал её шаги позади. Справа росли кусты боярышника, хорошо мне знакомые, я нырнул туда и растянулся в прогалине между кустами. Она догнала меня.

— Прости, Моган, я не хотела тебя обидеть. Я правда решила, что ты шутишь. Правда так подумала. Тебя это удивляет? Ты полгода пробыл в Испании, а теперь все подряд считают тебя любовником Сибиллы, все этому поверили! Если ты говоришь, что это ложь, я тебе верю, но всегда считала по-другому и потому решила, что ты шутишь.

Я промолчал.

Она выдохнула.

— Кажется, я ещё не была здесь. Только посмотри на эти колокольчики! И боярышник цветёт! Прямо как на свадьбе.

В пятидесяти ярдах вновь начинался простор вересковых пустошей, но мы по-прежнему оставались в лесу. Среди деревьев расстилались колокольчики, а кусты боярышника покрылись белым цветом, и непрерывно падали лепестки, словно хлопья снега зимой. Ветер свистел в ветвях деревьях, как в корабельном такелаже. Даже здесь, посреди лесной поляны, волосы Мэг развевались на ветру, закрывая лицо. Но то был очищенный ветер, он лишился ярости и стал тёплым. Солнце пекло нещадно.

— Я верю тебе, Моган.

— Когда я возвращался домой с капитаном Эллиотом, на борту был Юстиниан Килтер. Он сказал, что делал с тобой всё, что заблагорассудится, когда был здесь в последний раз.

— Кто? Тот белобрысый, что был здесь перед тем, как разразилась лихорадка? Да я его с тех пор и не видела! Может, он и был на «Нептуне», когда они стояли здесь в прошлый раз, но в Арвнак и носу сунуть не посмел! Как можно сочинять такие дикие небылицы?!

— Он сказал, что у тебя есть родинка на левой груди.

— Вот распутник! Нет никакой родинки, так и скажи ему, когда встретишь в следующий раз!

— И я должен тебе поверить?

— Конечно!

— Я бы охотно поверил своим глазам.

Между нами и вокруг нас сплошным облаком кружили лепестки.

— Опять ты завёл эти распутные речи, Моган Киллигрю.

— Вовсе они не распутные.

— Даже не спорь.

— Разве любовь безобразна?

— Я этого не говорила.

— Значит, она распутна?

Мэг сорвала колокольчик, поднесла его к ноздрям и понюхала. Я придвинулся и взял её за руку. Она выдернула руку, но я взял другую — ту, в которой оставался цветок. Мэг посмотрела на меня, и в её взгляде было гораздо меньше уверенности, чем обычно.

— Расскажи мне, — попросил я, — каково это?

— Что «это»?

— Заниматься любовью.

— Моган, об этом не говорят вот так, средь бела дня, при солнечном свете и на воздухе.

— Значит, это безобразно?

Она вновь отняла руку.

— Фу! Опять твои шуточки. Можно подумать, что ты действительно невинное дитя! Но я ведь не единственная, кого ты целовал и ласкал.

— Я этого и не говорил. Но любовь не ограничивается ласками и поцелуями.

— Нет, конечно.

— И что же?

Мэг подняла обе руки, чтобы убрать прядь волос, упавшую на лоб.

— В этом нет ничего особенного. Ничего такого, от чего можно прийти в восторг. Самое приятное — это ласки и поцелуи.

— Не все с тобой согласны.

— Видишь? Стоило мне ответить — и ты тут же начинаешь перечить!

— Может быть, всё зависит от человека, — начал рассуждать я. — И целовать нужно того, кто тебе подходит. К примеру, когда я целую тебя, мне очень приятно. Но если я поцелую... если бы я целовал Аннору Джоб, я бы не получил никакого удовольствия, хотя она милая и не уступает тебе в красоте. Почему же так? Я не знаю. Но так уж получается. И, может быть, именно поэтому любовь...

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я не люблю Дика?

— Нет, я не говорю ничего такого. Я этого не знаю. Может быть, и ты не знаешь. Но не исключено, что в этом есть доля правды. Может, ты любишь его, но не во всех смыслах?

— Нет, это неправда! Как ты можешь так говорить, Моган! Я лишь сказала... Ах, да что толку с этих разговоров! Мне пора.

Мэг поднялась, и я тоже. Она рассерженно отвернулась, чтобы уйти прочь, шлёпая ногами в сандалиях, но я схватил её за руку и снова повернул к себе.

— Мэг.

— Отпусти меня!

Я поцеловал её несколько раз, но получилось не очень ловко, потому что она вырывалась и поцелуи пришлись в лоб, в ухо и в губу.

— Ты сейчас ничем не лучше тех бродяг, — выдохнула она шёпотом.

— Останься ненадолго, — умолял я. — Прошу, останься. Никто нас не хватится ещё целый час.

Она посмотрела на меня, и вновь во взгляде чувствовалась неуверенность, однако глаза её неуловимо выражали сочувствие.

— Пообещай, что будешь вести себя прилично.

— Обещаю.

С десяток минут мы лениво лежали на солнце. Я посасывал травинку и рассматривал двух галок, паривших в небе. Солнце золотило чёрные крылья птиц и меняло их очертания. Мне хотелось, чтобы у нас тоже были крылья и их золотили солнечные лучи.

Мэг прошлась по поляне и собрала букет колокольчиков, а затем вернулась и снова села рядом.

— Как жалко, что с тобой нет твоей книги, Моган. Ты бы опять почитал мне.

— В жизни всё гораздо ярче, чем в книгах.

— И любовь гораздо ярче, наверное.

— Всё верно, и любовь.

— Которой у тебя не было и о которой ты ничего не знаешь.

— Я бы узнал, если бы ты меня научила.

— Ага, кое-чему тебе не мешало бы научиться.

— Из меня выйдет толковый ученик.

— Толковый ученик! Да я глазом не успею моргнуть, как ты уже сам начнёшь давать мне уроки!

— Может быть, нам обоим есть чему поучиться.

— Ах, Моган, смени уже тему. Неприлично говорить только об этом.

— Мне так не кажется. Я прошу тебя об одолжении, вот и всё.

— Об одолжении! Господи помилуй!

— Конечно. А о чём же ещё?

Мэг внимательно посмотрела на меня, поджав губы и тяжело дыша. Но она не могла долго злиться и вскоре рассмеялась. Я наклонился и поцеловал её раскрытые губы.

Это заставило её мгновенно смолкнуть.

— Моган, прошу, чего ты добиваешься? Я замужем. Разве это ничего не значит? Неужели ты забыл про Дика? Неужели ты...

— Может, я и вспомню про него... когда-нибудь... потом. Не сейчас. Извини, но не сейчас. Ты нужна мне, Мэг. Я прошу тебя. Искренне и кротко, как о большом одолжении.

Она прижала палец к моим губам.

— Не говори так. Это нечестно. И... — Она оглянулась по сторонам. — Ты ведь не имел в виду прямо здесь?

— Именно здесь. Тут безопаснее, чем в самом укромном углу поместья Арвнак. Никого нет на милю и никто сюда не придёт, потому что никто не знает про это место, кроме меня и Белемуса, а Белемус сейчас в Фоуи, в гостях у Треффри. Здесь дует тёплый ветер, здесь светло и чисто... Докажи же мне, что любовь не безобразна.

Мэг продолжала смотреть на меня, и впервые в её глазах я прочитал колебание и готовность уступить соблазну. Я был поражён тем, что она почти готова уступить и что я смог зайти так далеко. Опасаясь даже сделать слишком глубокий вдох, я терпеливо ждал.

Но сила искушения ослабла.

— Нет, Моган, и не о чём тут думать. Нет!

Мэг начала подниматься, но я схватил её за плечи и опустил. Оказав недолгое сопротивление, она затихла. Мы лежали и смотрели друг на друга, а ветер качал деревья, и лепестки боярышника плавно опускались на землю. Я стал осыпать её лицо поцелуями, а затем, инстинктивно поняв, что в конечном итоге она отвергнет меня на открытом месте, ласково, но настойчиво повлёк её под ветви старого вяза, обещавшего полумрак и уединение. Молодые побеги папоротника захрустели под нашим весом. В самом конце, когда победа была уже почти в моих руках, мне пришлось изрядно повозиться с её одеждой, и в течение этого времени к ней вновь могли вернуться сомнения и неуверенность. Повернувшись ко мне, Мэг хотела что-то сказать, но я перебил её:

— Милая Мэг, теперь я знаю, что Килтер солгал. Отдайся же мне, Мэг. Милая Мэг, не отвергай меня сейчас.

И она не отвергла меня. За последующие годы мне довелось узнать, что отношение женщины к любви есть лишь продолжение её отношения к жизни, и Мэг была не из тех, кто склонен торговаться при заключении сделок или выражать недовольство подарками.

Когда через несколько дней отец вернулся домой, он был мрачнее тучи и придирался ко всем и ко всему. Я никак не мог понять, что случилось.