Глава пятая

В тот день ещё засветло появился испанский шлюп, он шёл вдоль побережья Фалмутской бухты. Обе мачты несли люгерные паруса, и, несмотря на свой неуклюжий вид, корабль был достаточно резвым. Насколько мы могли судить, на борту находилось больше сорока человек, и больше половины из них солдаты. Парусник подошёл очень близко, но наша полукулеврина произвела два выстрела на шестьсот ярдов, поскольку для неё это был предел дальности прицельной стрельбы, и корабль выполнил резкий манёвр и отвернул. Впоследствии Карминоу проклинал свою поспешность, потому что одного попадания девятифунтового ядра могло быть достаточно, чтобы вывести корабль из строя.

Вместо этого мы беспомощно наблюдали, как испанцы нагнали и обыскали рыбацкую лодку, которая на свою беду зашла в бухту. Фостер сказал, что рыбаки, кажется, пришли из Сент-Киверна. Лодку взяли на абордаж, а шестерых членов её экипажа забрали на борт шлюпа. Затем корабль вновь поднял паруса и ушёл прочь, уводя пустую лодку на буксире.

Отец поспешно прибыл из усадьбы и заявил, что, раз испанцы подошли так близко, об этом необходимо предупредить сэра Фрэнсиса, поэтому мы с Белемусом отправились в поместье Годольфин. Мы ехали двенадцать миль, по безлюдным холмам и вересковым пустошам, с которых открывался вид на далёкий залив Маунтс-Бэй, блестевший в косых лучах солнца, словно огромное блюдо. Я вспомнил, что где-то там, на противоположном берегу, сразу за Пензансом, на холме стоит церковь Пола и живёт девушка по имени Сюзанна Рескимер.

Во внутреннем пространстве особняка Годольфин располагался квадратный двор, а три его внешних стороны утопали в садах. С четвёртой стороны от лучей вечернего солнца дом укрывал холм, на котором работали целых три сотни шахтеров, добывающих олово и обеспечивающих семье стабильность и благополучие. Мне было жаль, что Киллигрю не имели подобного источника доходов, способного непрерывно поставлять ресурсы, необходимые для выплаты старых долгов и обеспечения новых, вне зависимости от расточительства главы семьи и милостей со стороны короны.

Сэр Фрэнсис встретил нас достаточно любезно, и мы переночевали у него. Хозяин поделился новостями, о которых мы ещё не слышали: оказалось, что новый владелец Толверна, Джонатан Аранделл, занемог и большую часть времени проводит в постели, а не управляет своим поместьем. Когда Белемус вышел, сэр Фрэнсис добавил, что, по его мнению, Джонатан всё ещё страдает из-за кончины своего отца; Джонатан очень впечатлителен, и унижение и скорбь оставили глубокую рану в его душе. Я вспомнил о пророчествах Томаса и поинтересовался о его делах.

— Томас толстеет и становится всё громче. Коль скоро младший сын так криклив, ради всеобщего блага он должен покинуть дом как можно скорее.

— Но входит ли это в его планы, сэр?

— Пока нет. Я поделился своими соображениями с его матерью, и, кажется, она намерена поспешно женить Томаса на Бриджит Мохан. Брак может усмирить его нрав.

Я поднялся, чтобы выйти, но сэр Фрэнсис возразил:

— Постой, Моган. Кстати, об усмирении...

— Да, сэр?

— Этот Белемус — сорвиголова, и говорят, что ты его даже превосходишь.

— Иногда мы выезжаем вместе.

Сэр Фрэнсис пригладил бороду.

— Возможно, твой отец вынужденно ведёт такой образ жизни. Он захвачен течением, и ему приходится плыть в заданном направлении. Но какая жалость, что его сыновья следуют тем же путём.

— Разве сын не обязан поддерживать своего отца?

— Не там, где предполагается преступить закон.

— По закону в наших краях трудно что-нибудь получить, сэр. Иногда приходится отстаивать свои права.

— Но я обращаю твоё внимание на то, что есть различие между поступками хорошими и дурными, Моган. Не стоит забывать об этом, поскольку беспечная жизнь и петля палача гораздо ближе друг к другу, чем думают некоторые.

Я ничего не сказал в ответ, и сэр Фрэнсис продолжил:

— Однако различия не играют сейчас большой роли. Испанцы совсем близко, и всем добрым людям следует объединиться. Если они этого не сделают, поражение неизбежно.

— Вы считаете, что вторжение будет этим летом?

— А что их остановит? Разве что страх перед Дрейком и Хокинсом. Мы больше не диктуем условия в малых морях. Ты сам был в Испании и должен это понимать. Разве они не занимались приготовлениями уже в прошлом году?

В июне несколько раз была поднята ложная тревога, и на протяжении месяца исчезло по меньшей мере четыре рыболовецких судна. Затем поднялась большая суматоха, когда вернулись члены экипажа рыбацкой лодки Сент-Киверна, захваченной в Фалмутской бухте. Одного из них, канонира, так и не отпустили, но остальных отправили домой на их собственной лодке. Рыбаков допросили в присутствии Годольфина, сэра Энтони Роуза и других заместителей наместника графства.

По всей видимости, испанцы взяли рыбаков в плен только для того, чтобы выбить из них информацию о флотилии Дрейка, почти уже готовой отбыть из Плимута. Пленники рассказали всё, что могли, но, по счастью, они ничего не знали о задачах, стоявших перед Дрейком (а знали о них немногие). В итоге рыбаков благополучно отпустили, причём на родине они даже смогли сообщить важные сведения, а именно, о наличии одиннадцати испанских галер и двадцати военных кораблей только в порту Блаве.

В конце июня прибыли два рыбака из Лизарда с сообщением о том, что видели шестьдесят кораблей, миновавших скалы Мэнаклс. Свидетели уверенно называли количество кораблей и место, где их обнаружили, но, так или иначе, флотилия бесследно растворилась в летнем тумане.

Однажды вечером я набрался смелости и спросил отца, не являлся ли кто-нибудь в Арвнак за ответом на доставленное мною сообщение.

Мистер Киллигрю поднял на меня водянистый взгляд своих глаз навыкате и произнёс:

— А ты как думаешь, парень?

— Я думаю, вы бы мне сказали. Но раз уж они потрудились отпустить меня с сообщением, то наверняка рано или поздно кого-нибудь отправят за ответом на него.

— Ну что ж, когда они это сделают, ответ для их посланника будет ясным как день.

— Но не означает ли это, что испанцы не готовят вторжение этим летом?

— О, я бы не стал делать из этого выводов. Может быть, они придумали это сообщение для того, чтобы проверить, соблаговолишь ли ты доставить его. Возможно, они лишь хотели посмеяться над нами.

Я знал, что предложение испанцев было совершенно серьёзным, и по взгляду отца, нагнувшегося, чтобы подобрать щенка, догадался: он тоже всё отлично понимает. Рано или поздно должен был явиться посланник.

Порой ночами, и особенно ясными долгими ночами в конце июня, я лежал, не закрывая глаза, и вспоминал пожилого, образованного и бледного фанатика в Эскориале, окружённого крошечной свитой сильных, умных и преданных людей; я вспоминал шумные толпы на улицах Мадрида и, прежде всего, толпу, собравшуюся посмотреть аутодафе. Я думал о военных кораблях, стоявших на якоре в Лиссабоне и ждущих приказа к отплытию.

Свидания с Мэг продолжались весь июнь и начало июля. Временами это бывало трудно, иногда в спешке. Дело осложняло то, что ночи стали короче, а Дик поправлялся душой и телом. Как-то в конце июня нам удалось встретиться около полуночи в роще за домом. Еще не совсем стемнело — в те ночи не наступала полная темнота, и тускло-синий свет над горизонтом на севере переходил в ультрамарин небес, на фоне которого звёзды казались неяркими. Мы любили друг друга, лёжа в высокой, сырой от росы траве, а после пошли на мыс и смотрели в сторону французского берега.

Я никогда не пытался понять чувства Мэг по отношению к Дику, но, что бы она ни чувствовала к нему когда-то, я знал, что теперь она любит меня. Мы почти не разговаривали. Нас влекло друг к другу при встрече, и влечение это не ослабевало, даже когда мы ему уступали. Мне кажется, мы оба не задумывались о будущем. Она оставалась женой конюха, и мы не могли это изменить. Я любил Мэг, потому что она обладала красотой и нежностью, потому что она была моей первой женщиной и потому что я жаждал любви, ведь в моём возрасте иначе и быть не могло. Возможно, она хотела, чтобы всё это так и продолжалось, но если я в чём-то и желал постоянства, то лишь во времени, которое должно было остановиться и оставить со мной вечное лето моего семнадцатилетия, где всё новое, свежее, нежное и блестящее, где глазам мальчика и поэта предстаёт одна и та же картина. По мере своего движения время открывает для нас новые перспективы. И рано или поздно мне тоже предстояло уйти вслед за временем.

Тем вечером она подвернула лодыжку, когда мы перебирались через изгородь по дороге домой, и мне пришлось взять её на руки и нести весь оставшийся путь.

— Какой ты сильный, Моган, — прошептала она, а я наслаждался, ощущая собственную силу и чувствуя крепкие бёдра под своей ладонью и тёплые руки, обнявшие мою шею. Прихрамывая и хихикая в темноте, мы кое-как пробрались в дом тайком. Когда я на цыпочках прошёл в свою комнату, Джон проснулся, но не стал спрашивать, где я был, так что я ещё долго лежал рядом с ним, ощущая сладкую, здоровую и бодрящую усталость тела и разума, пока в небе не забрезжил рассвет и на меня не снизошёл сон.

В начале июля отец, забыв о разногласиях ввиду надвигающей опасности, прибыл в поместье Годольфин и держал совет с сэром Фрэнсисом при участии старшего сына сэра Ричарда, Бернарда Гренвилля, а также Джека Аранделла из Трерайса, сэра Энтони Роуза, Ганнибала Вивиана и прочих. По итогу сэр Фрэнсис отправил письмо лорду Эссексу с просьбой отправить больше солдат в западные графства. «Я всё ещё придерживаюсь мнения, — писал сэр Фрэнсис в письме, — что в наших краях необходим более сильный гарнизон, поскольку испанцы собирают полчища, напоминающие тучу, готовую разразиться грозой в некоторых владениях Её Величества».