— Сюзанна, — сказала леди Аранделл, — в саду в виноградной беседке остался мой батистовый чепчик. Не могла бы ты принести его?

— Конечно, мэм.

— Так правильно ли я расслышал, ты из семьи Киллигрю, мальчик? — остановил меня мистер Петерсен, когда я проходил мимо.

— Да, сэр.

— Киллигрю из Арвнака, устье реки Фал под надёжной защитой, — возвестил сэр Энтони Аранделл, — Ведь Джон Киллигрю богат наследниками.

— Да, мне о нём хорошо известно. Он управляет замком Пенденнис. А ты, мальчик, самый старший?

— Да, сэр, можно и так сказать...

— И так сказать?

— Моган всего лишь довесок, — произнёс сэр Энтони, продолжая смотреть на меня как на пустое место. — Старший наследник — Джон, ему двенадцать или около того. Сейчас он играет в саду. Томас младше его на один год, а Оделия — на два.

Как раз в этот момент Джек Аранделл из Трерайса и Томас Аранделл пришли посмотреть, что с нами сталось, и потому мы пошли с ними и присоединились к остальным. Какое-то время мы лежали в траве, разговаривая, смеясь и обдумывая, во что теперь поиграть.

Вдруг Оделия бросила себе на колени камешек и спросила:

— А что такое инакомыслие? Я раньше не слышала о таком.

— Инакомыслие? — переспросил Томас. — Где ты услышала это слово?

— Его произнес ваш гость, Томас, я не хотела его повторять. Оно какое-то запретное?

— Ничего в нём запретного нет, — резко ответил Джек Аранделл из Трерайса. — В отличие от того, что за ним стоит. Инакомыслящими называют католиков, тех, кто отказывается меняться, посещать церковь и не принимает протестантизма англиканской церкви.

— А ты инакомыслие, Белемус? — спросила Оделия.

— Инакомыслящий, — поправил ее Белемус, пожёвывая травинку. — Мой отец один из них.

— Значит, он будет воевать за испанцев? — спросил Хоблин Карью.

— Конечно, — сказал Белемус. — Я же переодетый испанец. Разве ты не знал?

Младшие не поняли сарказма и тревожно заёрзали.

— Говорят, повсюду шпионы и предатели, — сказал Хоблин. — Говорят, если испанцы высадятся, предатели найдутся в каждом городе. А еще говорят, что приближается очередная Армада.

Восточный ветер качал верхушки деревьев. Оделия подняла два камешка и метнула их вверх, напрасно пытаясь словить один в подол, пока оба в итоге не плюхнулись оземь.

— А что такое довесок? — спросила она.

Двое старших расхохотались, мне показалось, что Сью Фарнаби тоже.

— Когда ты рождаешься, — ответил Белемус, — повитуха кладёт тебя на лошадь, и если ты свалишься, значит...

— Довесок — значит бастард, — оборвал его Томас.

Томас — второй сын после Джонатана Аранделла из Толверна; на девять-десять лет младше брата, но всё равно старше и крупнее меня. Двое других — тихие и спокойные, даже можно сказать хилые, при этом без тени хитрости, а вот он, наоборот, заводила, кудрявый, с бледным пресным лицом, как у его отца, только не такой впечатлительный и изнеженный.

— А ты у нас умник, я смотрю, — высказался я.

— Ну, так правда же. Неприятно, согласен, но правда порой такова. Это как горькая пилюля, которую надо проглотить.

— Кое-что другое тебе тоже придётся проглотить. Например, вот эту грязюку.

— То есть, — продолжил он, — твоя мать, скорее всего, была очень даже приметной у мужиков и наверняка поэтому у тебя нет фамилии. Ты носишь фамилию Киллигрю только одолжения ради. Сомневаюсь, что тебя вообще окрестили.

Он успел подняться прежде, чем я подлетел к нему, но гнев сделал меня сильнее. Я дважды сбил его с ног, сломав ему два передних зуба. Оделия и Элизабет истошно визжали, а старшие поспешили восстановить порядок. Поднялась суматоха. Вступиться за меня пытались только Сью Фарнаби и Джек Аранделл из Трерайса, но старшие разозлились и не хотели их слушать.

Вечер был испорчен. Воспользовавшись предлогом, что нужно отплыть с отливом, мы ушли в мрачной тишине. Я решил, что больше меня сюда не пригласят и мне никогда уже не доведется увидеть Сюзанну Фарнаби, не побродить с ней по зарослям под ярким солнцем среди цветущих деревьев, не прислушиваться к воплям речных птиц и к шелесту ветра в густой траве. Мне казалось, что я собственноручно уничтожил часть своей безмятежной юности.

Несмотря на спадающую жару, едва мы вышли на Каррик-роуд, подул такой свежий ветер, что Роузу и прочим слугам пришлось спустить паруса и взяться за вёсла. Лишь у самого пирса я заговорил, обращаясь к Белемусу:

— Я не понимаю. Разве ты спустил бы ему с рук такие слова? Зачем он это сказал? Что я ему сделал?

Белемус раскрыл рот в широкой улыбке умудрённого опытом старика.

— Растяпа. А ничего, что ты полдня крутил амуры с девчонкой, которая ему нравится больше всех?

Роузу вручили послание для моего отца от леди Аранделл. Она жаловалась, что я напал на её сына, вёл себя как безумец и нанёс непоправимый ущерб внешности и, возможно, здоровью её ребёнка. Она выражала надежду на то, что я получу по заслугам.

Её надеждам суждено было оправдаться. Отца не было, но бабушка распорядилась высечь меня. Причём экзекуцию полагалось провести не тщедушному пастору Мертеру, а канониру Карминоу, знавшему толк в наказаниях. После же процедуры меня на три дня заточили в собственной комнате, посадив на хлеб и воду.

Боль и голод были ничто по сравнению с унижением. Новые чувства рождались в моём сердце и жестоко жгли его изнутри. Сотни раз я вспоминал события этого дня, и наслаждение первых его часов было отравлено позором последних.

На второй день заключения я столкнулся с новым и внезапным разочарованием. Это был четверг, и, проснувшись утром, мы увидели за окном десять военных кораблей, стоявших на рейде.

Флотилией командовал лично Уолтер Рэли, а его помощником был сэр Джон Барроу. Им предстояло напасть на Панамский перешеек и по возможности захватить суда испанского Вест-Индского флота¹ с ценным грузом. Тем вечером отец устраивал ужин для Рэли, Барроу и отдельных господ и офицеров. Корабли отплывали следующим утром.

Из своего окна я видел только шлюпки, перевозившие людей и курсировавшие между берегом и кораблями. Почти всё время я шагал по комнате взад и вперёд, беспомощно кусая пальцы. И, когда Роуз принёс мне хлеб и воду, я опрокинул кружку и швырнул скромный ужин на пол. В восемь часов Джон вместе с остальными отправился спать и рассказал мне, что гости ещё сидят за столом. Я надел рубашку, натянул штаны и отправился посмотреть.

Прокравшись через спальню, где отдыхал мой дядюшка Саймон Киллигрю в дни своего пребывания дома, я пристально посмотрел в окно на устье реки. Ночь была безлунной, но звёзды светили ярко. Я видел огни на кораблях и угадывал очертания кораблей. Как я жалел, что не отправлюсь с ними на поиски славы или смерти. Ведь если у человека нет имени, он должен его сделать.

Стараясь не столкнуться с прислугой, я направился к главному залу, двигаясь вдоль стен. Прежде я дважды видел сэра Уолтера Рэли, а сэра Джона Барроу нетрудно было узнать. Но остальных я не узнал, хотя мне и было известно, что эти трое с запада — Гренвилль, Кросс и Тинн.

Ужин почти завершился, в зале не было слуг, только два десятка гостей и хозяева. Рэли сидел с мрачным видом и почти не участвовал в разговоре, казалось, его мысли где-то блуждают. Меня удивили его задумчивость и недовольство, ведь перед его ждало отличное новое предприятие. Сэр Джон Барроу выглядел более терпимым и добродушным, и я подумал — не увязаться ли мне за ним нынче вечером, попросить взять меня с собой. Я вспомнил, что в прошлом году Гренвилль пятнадцать часов в одиночку противостоял испанскому флоту прежде, чем был сражён. А Рэли — его кузен.

Я размышлял о том, каково быть фаворитом самой королевы, возможно, самым могущественным человеком Англии, теперь ведущим флот на врага. Я страстно желал скорее стать взрослым. Казалось, пока я слишком молод, все возможности проходят мимо.

На следующий вечер, когда все разошлись, я спустился в большую гостиную, чтобы повидаться с отцом и получить от него последнее наставление, которое он считал необходимым, прежде чем покончить с инцидентом. Но к моему удивлению, теперь он, казалось, довольно легко относился к случившемуся.

— Аранделлы всегда переживали за свой внешний вид, притом, что внешностью Господь их не обидел. Но тебя ждут горе и печаль, мой мальчик, если ты будешь кидаться с кулаками на каждого, кто назовёт тебя бастардом.

— Но, отец, дело не в этом. Он мне сказал...

— Не забывай о других, подобных тебе, которым это не помешало оставить след в истории. Таков был Вильгельм Завоеватель, а сегодня люди лезут из кожи вон, чтобы объявить его своим предком.

Я смотрел на бабушку, которая тоже вспомнила несколько поучительных историй. Лишь годы спустя я осознал, что именно благодаря ей моей матерью не стала женщина из числа нашей прислуги. Бабушка установила это железное правило ещё при жизни своего мужа. За пределами дома мужчины семьи могли делать что угодно на свой страх и риск, но связь с домашней прислугой могла им без малого стоить всей жизни.

— Помни о главном, — продолжал отец, широко зевнув и вытянув ноги на низком пуфике. — Об успехе. Будь успешен в земных делах, и люди простят тебе гораздо большее, чем внебрачная связь твоей матери. Ты можешь быть убийцей или предать свою страну, можешь насиловать женщин и воровать у сирот, можешь грабить, нарушать клятвы и сжигать людей, но в конечном итоге ты должен добиться успеха. И тогда весь мир падёт к твоим ногам.

— Да, отец.

— Но не растрать своё состояние, служа на благо страны. Это прямая дорога к нищете. В наше время служить — это всё равно, что держать раскрытую мошну над вечно голодной пастью, которая поглотит всё, но не отдаст ничего взамен. Даже твои великие дядья Генри и Уильям, которые состоят при королеве на положении духовных наставников, свободно входят в её спальню и выполняют деликатные поручения, даже они признают, что каждый год службы загоняет их в ещё большие долги. Однако один из них снискал себе рыцарский титул, которого у меня до сих пор нет, хотя я глава семейства и рыцарями были и мой отец, и мой дед, а ведь на их долю выпали гораздо более простые времена. Видит небо, я заслужил титул ещё лет десять назад.