Глава вторая

Спустя день после принятия сэром Уолтером решения он бесцеремонно объявил мне:

— Итак, Киллигрю, ты видишь, как обстоят дела. Для тебя есть сейчас три дороги. Первая — уехать домой, вторая — остаться здесь и третья — отправиться с Кемисом. В течение недели сообщи мне о своём выборе.

— Если я остаюсь с вами, сэр, — сказал я, — как насчёт того путешествия по морю? Для меня там найдётся место?

Он чуть улыбнулся.

— Обещать ещё рано, но думаю, это вполне возможно. В худшем случае я мог бы взять тебя своим личным помощником.

— Я был бы очень рад, сэр.

— Не исключено, что придётся жестоко драться. Большего я тебе сказать не могу.

— Буду только рад.

Он склонил голову.

— Что ж, значит, таков твой выбор? Возможно, тебе стоит с ним переспать.

— Нет, сэр, это мой выбор.

И, кажется, на той же неделе, спустя некоторое время после нашего разговора, пришло первое письмо от Белемуса.

Дорогой Растяпа!

Тут всё идёт скверно, как и всегда. Мы кое-как согреваемся при постоянном дожде и ветре, едим, отправляем в зимнюю грязь и полумрак наших вассалов, однако я часто думаю о том, долго ли ещё мы будем иметь крышу над головой.

В конце года твой отец отбыл в Вестминстер, но, как я узнал, по прибытии в Лондон наткнулся на кого-то из своих кредиторов и угодил во Флитскую тюрьму. Он пробыл там две недели, но в его последнем письме сообщается, что с помощью друзей при дворе он освободился, и, если более ничего не случилось, сейчас уже на пути домой. Твоя бабушка, дражайшая леди К., начала новую главу своей жизни и, едва услышав о злоключениях твоего отца, немедленно отбыла в Лондон, прихватив с собой камеристку. Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, утонет при первом же ветре, но я совершенно уверен, что ей по силам выдержать даже девятый вал. В любом случае, они с твоим отцом, вероятно, разминулись в пути, или, может быть, встретились.

Брак Джона с его маленькой курильщицей Джейн не приближается, и даже, как мираж, отступает вдаль по мере того, как мы стремимся к нему. Твоя Мэг уж слишком нападает на всех, включая беднягу Дика. Мне кажется, во всех, об кого точит зубы, она видит тебя.

Ещё один твой старый друг, капитан Эллиот, в прошлом месяце вошёл в гавань и спустился на берег. Он неплохо информирован для пирата и привёз нам вести о том, что король Филипп болен, у него подагра, язвы и малярийная лихорадка. Я надеюсь, что это известие не преувеличено. Вместе с Элиотом был его давний приятель Лав, от которого я узнал, каким способом они зарабатывали в последнее время — покупали в Хэмпшире оружие и порох, украденные перекупщиками, которые снабжают припасами и оружием наши корабли, а потом везли всё в Испанию и продавали испанцам с хорошей прибылью. Так что, если явится вторая Армада, она, скорее всего, будет частично вооружена английскими пушками и снарядами. Хитрюги, да?

Не успел твой отец покинуть дом, как тут же появился никто иной, как твоя приятельница-колдунья из Труро, за ней вечно тащатся её пророчества и мелкие пауки, куда бы ни шла. Похоже, она наложила заклятье на миссис Киллигрю, которая мучается с ночной лихорадкой двух младших куда больше, чем со всем старшим выводком. Я не хочу оскорблять Футмаркер, но мне не особенно нравится её усиливающееся влияние на миссис Киллигрю, сильно смахивающее на сглаз. Футмаркер видит злую судьбу, постигшую этот дом, а твою мачеху, погрязшую в долгах по самые розовые ушки, вряд ли можно винить за то, что она этому верит. Да, нездоровая это дружба...

Лоуренс Кемис отплывал в последний день января. В ночь перед его отъездом из Портсмута в Шерборне устроили званый вечер, но сэр Уолтер был не в настроении и рано отправился спать. Он приказал мне принести несколько книг. Когда я подбирал их, ко мне подошёл Лоуренс Кемис и дал записку, которую я должен был доставить с книгами. Послание было открытым — короткое прощальное стихотворение.

— Положи это поверх книг, Киллигрю. Он увидит.

— Да, мистер Кемис.

Он снял очки и принялся протирать их. При этом Кемис всегда хмурился, словно сердился, однако сейчас я видел, что его переполняют чувства и в глазах стоят слёзы.

— Надеюсь, ты понимаешь, — внезапно произнёс он, — какая честь для тебя служить такому человеку.

Я что-то пробормотал в ответ, и он снова надел очки, торопливо закрепив на ушах дужки.

— Такие, как он, рождаются раз в столетие. Воин-мыслитель. Учёный, готовый сражаться. В мирные времена они прозябают, им предпочитают людей более низких, опасаясь их блеска и превосходства. Их изгоняют, ссылают в безвестность свои же собратья или монархи, их преследуют завистью или высмеивают и игнорируют. К ним обращаются лишь в нужде, во время великой опасности. Взгляни на своего хозяина! У него полно недостатков — кто знает его как я, не станет этого отрицать. Однако он так же полон талантов и вдохновения, как колчан может быть полон стрел, острых и точных. Прирождённый лидер, величайший стратег из живущих, поэт, философ, эссеист и оратор, талантливый музыкант, воин, исследователь, основатель Новой Англии за рубежом. Толпа его ненавидит, власть игнорирует, королева изгоняет. Но мы, те, кто его понимает, мы, Киллигрю, живём ради того, чтобы служить ему!

Взбираясь вверх по спиральной лестнице, я думал, что Лоуренс Кемис не стал бы говорить со мной так свободно, не выпей он лишнего.

После отъезда Кемиса сэр Уолтер оставался в скверном расположении духа. Он, по его словам, пренебрёг подлинной своей миссией ради скорого выигрыша и мимолётной славы. Потом, как часто случается, он захворал и, уверившись, что это камень в почке, послал за трудами по анатомии и хирургии, дабы самому выяснить, как его удалить. Бесс Рэли лично ухаживала за ним. На пятый день он внезапно поправился и написал длинное и срочное послание Эссексу о найме моряков для своего флота.

Покончив с письмом, он обратился к новому увлечению. Во время болезни с ним в комнате для развлечения находились два молодых пса, и он наблюдал за их поведением.

«Животные, — диктовал он мне, — разумеется, способны общаться друг с другом и обладают разумом, более слабым, чем человеческий, но подобным. Однако их чувства куда острее. Поэтому я не вижу, в чём моё восприятие или восприятие любого другого человека лучше, чем у животных. Поскольку само по себе восприятие есть ощущение (а чем ещё оно может быть?), я просто не вижу причин считать моё представление о реальности более предпочтительным. Оно может быть верным или ошибочным как у нас, так и у них. Если мне следует доверять больше, чем им, то должно быть доказано, что моё восприятие более правильное, чем у них. Никто не должен бездоказательно принимать такое на веру. Даже если внешне кажется, что это так, остаётся вопрос, так ли это на самом деле или лишь кажется. Нелепо принимать в качестве твёрдого доказательства то, что по своей природе не может быть определено!»

Никого из его друзей-компаньонов в ту ночь в доме не было, и оттачивать своё остроумие сэру Уолтеру приходилось лишь на леди Рэли, на мне и Викторе Хардвике. Одетый в атласный чёрный костюм, сэр Уолтер вышагивал взад-вперёд, излагал нам свои идеи и ожидал от нас возражений, мы же, в основном, тут были бессильны.

Должно быть, было пятое или шестое февраля, снаружи завывал ветер, полено в очаге почти догорело. Два пса, предмет нашего обсуждения, наелись и безмятежно спали перед огнём, подёргивали ушами, когда хозяин проходил мимо, но больше не выказывали никаких признаков своего превосходного восприятия. Отблески огня освещали спокойное лицо леди Рэли, её тёмную бархатную накидку с широкими рукавами и длинными свисающими манжетами, белое атласное платье и нитки жемчуга на шее и на запястьях.

Я думал о том, дует ли тот же самый ветер у побережья Корнуолла и смог ли мой отец благополучно добраться до дома после всех своих злоключений. Его кредиторы шли на всё более отчаянные меры, и отцу приходилось отвечать тем же. Я пытался представить, как идут дела в Поле и как там спят по ночам его преподобие и миссис Рескимер. Я представлял, что там становится зябко, и преподобный Рескимер говорит супруге: «Приди в мою постель — тогда мы сможем согреть друг друга». Дрожа в темноте, Сью выбирается наружу, и её волосы похожи на водоросли, лицо напоминает водную лилию, скользящую во мраке, а ночная рубашка отражает лучи лунного света. Она ляжет рядом с ним, нежная, изящная и стройная, а он протянет руку и погладит её бёдра...

— Итак, Моган, — произнёс сэр Уолтер, остановившись передо мной, — что ты на это скажешь?

— Сэр, я предпочту своё понимание действительности любому другому, поскольку не слышал ни слова из того, что вы говорили, — ответил я.

Леди Рэли судорожно вздохнула от дерзости, которая удивила даже меня самого, но сэр Уолтер посмотрел изумлённо, а затем рассмеялся. Последнее с ним случалось нечасто.

— Значит, ты указываешь на то, что мои философские рассуждения не имеют ценности за пределами мозга, породившего их? Вот так болезненный укол! Что же, домыслы и в самом деле склонны опережать рассудок. Но человеческий рассудок, в свою очередь, приходит к концу и растворяется, подобно реке, впадающей в море. Так что же ты проповедуешь? Конец любознательности? Это в твоём-то возрасте? Между рождением и смертью, Моган, не так уж много времени. Однако то, что есть, не будет потеряно безвозвратно, если мы установим баланс между любознательностью и верой.

На той же неделе сэр Уолтер вновь ездил в Лондон и ужинал в компании лорд-адмирала Говарда, лорда Томаса Говарда, графа Эссекса, сэра Фрэнсиса Вира, сэра Коньерса Клиффорда и нашего родственника сэра Джорджа Карью. Должно быть, встреча получилась странной, поскольку я знал, что сэр Уолтер был в натянутых отношениях с лордом Томасом Говардом и редко встречался лично с сэром Фрэнсисом Виром. Однако ввиду предстоящего похода Рэли вновь вернули чин контр-адмирала. Королева по-прежнему не желала его видеть, но это назначение говорило о том, что немилость её была уже не так жестока.