— Я был бы куда счастливее в этом мире без Говарда, — задумчиво продолжал он. — Вода и масло... нас не соединить. Однако лорд Томас гораздо приятнее, чем его дядя, лорд Генри Говард. Если вы когда-нибудь встретитесь, рекомендую тебе присмотреть к нему внимательнее.

— Мне кажется, сэр, на совете в среду никто не высказывался искренне и откровенно.

К счастью, он, кажется, не принял замечание на свой счёт.

— В отношениях между графом Эссексом и лорд-адмиралом царят зависть и соперничество... Но в этом я не могу их упрекнуть. Когда я прибыл в Плимут, Фрэнсис Вир тоже заявлял о претензиях на слишком высокое для него положение. Потребовался очень неприятный разговор, чтобы уладить все разногласия.

Судно накренилось, и показалось, что каюта описала полукруг.

— Мне известно, о чём ты сейчас думаешь, юный Киллигрю. Раз уж лидеры смеют быть выше морской болезни, то они должны быть намного выше дешёвого обмана и мелочной зависти, с которыми им вполне по силам справиться. Увы, вынужден тебе сказать, что это не так. Величие определяется состоянием ума и организма, оно никак не связано с добродетелью, за которую отвечает душа. В самом деле, заглядывая в собственное сердце — по существу, единственное сердце, которое я когда-либо могу познать, — я вижу, что способности, обеспечивающие человеку талант и остроумие, обеспечивают ему и недостаток терпения, кротости и великодушия по отношению к соперникам и товарищам. Встав во главе, я хочу отдавать приказы, а не пресмыкаться перед важно вышагивающим павлином, случайно добившимся своего положения по праву рождения. Если имеется равный моему талант в том же положении, я не признаю и его, и буду терпеть рядом скрепя сердце, как это случилось с Виром. И он мне ответит тем же. Никогда не ставь знак равенства между величием и добродетелью, юный Киллигрю, или тебе придётся пережить ещё более жестокие разочарования, чем те, с которыми ты имеешь дело сейчас.

— Признаюсь, я переживаю за успех экспедиции, каждый из руководителей которой держит кинжал у горла другого.

— Если руководителей два или больше, они обязательно будут держать кинжалы у горла соперников. Это недостаток многих кампаний. Но не отчаивайся: это не всегда мешает добиться успеха. Успешным может стать и наш поход, ведь мы представляем собой грозную силу: восемнадцать королевских галеонов, двенадцать боевых кораблей из Лондона, восемнадцать голландских кораблей и множество транспортных и судов снабжения, также способных постоять за себя. Мы можем повстречать испанский флот в море. Если же встреча не состоится, то расставим шлюпки и быстроходные корабли по всему фронту, чтобы захватить любое мелкое судно на своём пути, так что ни одно из них не развернётся и не помчится в порт с известием о нашем прибытии. Пять лет я ждал этой возможности, и теперь мы отомстим за моего кузена Гренвилля и тех, кто погиб вместе с ним!

В течение следующих нескольких дней я много общался с сэром Уолтером. Он был прикован к своему кораблю, и его неуёмная энергия не находила достойного выхода. Как только его чуть отпустила болезнь, он стал бывать повсюду — обследовал пушки, беседовал с канонирами, прокладывал курс с капитаном Оуксом. «Уорспайт» — прекрасный новый корабль но, как и говорил сэр Уолтер, уже весь провонял тухлой водой, хлюпавшей в трюме. Мне не хотелось бы стать простым моряком — меж палубами во весь рост не пройти, люди спали бок о бок, и места для лежания у них имелось не больше четырнадцати дюймов в ширину. Внизу было мало света и воздуха, поскольку всегда, кроме самых спокойных дней в море, орудийные порты должны были оставаться закрытыми. Возможностей получить достаточный отдых в чистоте там было немного.

Чтобы не так бросаться в глаза случайным встречным, корабли нашей флотилии на протяжении дня шли более широким порядком, а с наступлением темноты собирались вновь под звуки труб и радостные крики, доносившиеся с одного корабля на другой.

Воскресенье выдалось ветреным, и «Уорспайт» раскачивался и скрипел, словно карета на ухабистой дороге. Виктор упал и растянул руку. В понедельник и вторник погода была ясной и спокойной, но во второй половине дня в среду с северо-запада налетел шторм с дождём. Огромные волны поднимались в свете садившегося солнца, мчались и догоняли нас, и тогда корабль взбирался на вершину волны, а брызги и пена окатывали окна на корме. Корабль замирало наверху, осматривая открывшуюся перед ним серую бездну, украшенную белоснежной каймой, а затем пьяно валился в раскинувшуюся позади долину. Выглядело это ещё более ужасно, чем ощущалось, потому что едва мы оказывались на гребне очередной волны, как все окружающие корабли проваливались в ямы, из которых, казалось, им уже никогда не выбраться, или оказывались повёрнуты под таким странным углом к набегавшим стенам воды, что мы были уверены: они перевернутся и утонут.

Целыми днями мы не видели никакого берега или иностранных судов. В пятницу море успокоилось, установилась ясная погода, и лорд-адмирал Говард созвал очередной совет на борту флагманского корабля. Сэр Уолтер отправился туда на баркасе и на этот раз взял с собой Виктора Хардвика. Я остался наедине со своими мыслями о Сью и мечтами о битвах и трофеях. Когда совет завершился, что случилось не раньше трёх часов дня, Виктор воспользовался первой же возможностью, чтобы шепнуть мне на ухо одно слово. Это слово было «Кадис».

На следующий день мы нагнали три торговых судна и взяли их на абордаж: два из них были из Амстердама и одно из Мидлбурга. Взятых в плен хозяев доставили на борт «Уорспайта». Захватом руководил сэр Кристофер Блаунт, поэтому он хотел забрать пленников на «Львицу», но сэр Уолтер бесцеремонно воспользовался своим более высоким положением. Судно из Мидлбурга покинуло Кадис за три дня до этого и имело на борту груз соли и вина. Его хозяином оказался фламандец, он занял каюту Рэли и был настроен вполне благодушно, пользуясь со стороны хозяина более учтивым обращением, чем товарищи сэра Уолтера по военному походу.

По словам пленника, в порту Кадиса стояло очень много кораблей, в числе которых имелось двадцать мощных галер андалузской эскадры, четыре галеона из апостолов гвардии¹⁶, два более старых португальских галеона и три новых фрегата с ценностями, недавно вернувшихся после разгрома Дрейка в Пуэрто-Рико. Вдобавок в порту стояли около сорока судов Вест-Индского флота, принимавших груз для Новой Испании. Испанцы по-прежнему ничего не знали о приближении флотилии англичан: по большей части они думали, что после смерти Дрейка и падения Кале их враг сосредоточен исключительно на обороне.

Эти ценные сведения немедленно передали остальным руководителям экспедиции, а три захваченных судна обыскали, захватив часть груза. В тот вечер солнце опустилось за горизонт почти прямо за нашеми спинами и было кроваво-красным.

Мы приближались к побережью Испании, и на следующий день перед нашими глазами предстали острова Берленга, что находятся на пути в порт Виго. Это была первая суша, которую мы увидели после побережья Корнуолла.

Как-то ночью мой патрон принимал офицеров, приглашённых на ужин — высокого, угрюмого сэра Джона Уингфилда и графа Сассекского. Проводив их, он некоторое время стоял рядом со мной на палубе, глядя вслед их удаляющемуся баркасу.

— Дни сокращаются по мере того, как мы уходим на юг, — сказал он. — Я считаю, что если в низких широтах и есть некое неудобство, то это оно. Ну, а ты, Киллигрю, скучаешь по Англии?

— Меня так часто мучили приступы морской болезни, что для других мыслей просто времени не оставалось.

— Но всё-таки ты не можешь не вспоминать те июньские ночи Англии, когда солнце, кажется, почти не садится, а остаётся над горизонтом за синим облаком, отражающим свет, пока не наступит время вставать. Есть в тропическом небе какая-то резкость, которая кажется мне менее привлекательной. Думаю, англичанине, где бы они ни оказались, всегда хранят в сердцах эту вечную картинку — мягкие летние облака, насыщенный ароматами трав ветер и ночное небо середины лета.

— Интересно, как там мистер Кемис в Гвиане?

— Я тоже хотел бы знать. Наконец-то нашёлся богатый и милый край, где я надеюсь увидеть поселения англичан... Однако очень может быть, что счастливее всех тот, кто не покидает место своего рождения... или, наоборот, путешествует достаточно часто, чтобы, вернувшись на родину, любить её ещё больше.

Мы поднялись к его каюте. Кажется, сэр Уолтер хотел, чтобы я вошёл, да мне и самому хотелось составить ему компанию, так что он налил нам по чарке канарского вина. Волны на море стали совсем небольшими, и я успел привыкнуть к скрипам и покачиванию корабля, которые теперь совсем не раздражали. Глядя в окна на корме, можно было сосчитать огни, лежавшие на поверхности воды, и звёзды в небе казались их отражениями.

— Герцог Медина-Сидония — генерал-капитан Андалусии, — заговорил Рэли. — Он отвечает за оборону Кадиса. Интересно, покажет ли он себя лучшим командиром, чем во времена Армады восемьдесят восьмого года. Хотя порой мне кажется, что его судят слишком строго... Что ж, время покажет...

— Когда мы собираемся напасть?

— Если погода не изменится, завтра мы обогнём мыс Сан-Висенти и к четвергу будем вблизи Кадиса. Надеюсь, атака начнётся в пятницу утром, хотя мы так осторожничаем, что ни в чём нельзя быть уверенным.

— Лорд Эссекс чего-то опасается?

— О, нисколько. Он куда энергичней меня. Но пока мы в море, последнее слово остаётся за адмиралом Говардом, а я знаю, королева выразила желание, чтобы лорд Эссекс не подвергался опасности. Так что положение лорд-адмирала неоднозначно и сложно — привести флот к победе, не растеряв корабли, и в то же время следить, чтобы его второй командующий, человек почти равного ему положения, не подвергался опасности.