Один фонарь лопнул, а стекло второго закоптилось, поэтому в каюте царил полумрак. На столе рядом с моим кубком лежала трубка сэра Уолтера и стоял маленький гвианский идол из сплава меди и золота. Мой патрон обыкновенно носил статуэтку в кармане, но сегодня он демонстрировал её Уингфилду. Сэр Уолтер никогда не упускал возможности продвинуть свои идеи об империи.

— Не так много времени прошло с тех пор, когда королева переживала за мою безопасность и отзывала меня ко двору каждый раз, едва я осмеливался покинуть страну, — вдруг сказал сэр Уолтер. — Было время, когда я сопровождал её повсюду, а этого своевольного юнца она держала на расстоянии или не удостаивала вниманием. Признаю, порой я вспоминаю прошлое с ностальгией и сожалением. То было время... дружбы с её величеством, и между нами царила близость, которую дано познать лишь немногим мужчинам. Это одна из самых великих женщин, когда-либо живших на свете... и в то же время одна из самых требовательных.

Я продолжал молчать.

— Все эти россказни, эти сплетни и разговоры злопыхателей о личной близости между шестидесятидвухлетней женщиной и двадцатидевятилетним юношей и о долгих вечерах, проведённых ими вместе, всё это не значит ничего. Я знаю королеву, знаю её отлично... Конечно, она позволяет себе вольности. Согласен, она готова и отдаться, но никогда — отдаться полностью. Она никогда этого не сделает. Королева объявила себя невестой Англии...

Сэр Уолтер подошёл к решетчатому окну и наклонился, чтобы посмотреть наружу. Зелёная и золотая ткань его плаща висела подобно знамени.

— Королевский двор — это выгребная яма, вместо нечистот до краёв наполненная интригами и пороками. Брат там восстаёт против брата, друзья готовы прирезать друг друга. Непривычному человеку покажется, что в таком окружении она обречена, но её надёжно хранят и берегут восхищение и доверие пяти миллионов человек. И никто не сможет убрать её от престола... кроме, разве что...

Сэр Уолтер замолчал.

— Кроме кого?

— Кроме Того, чьи притязания невозможно отвергнуть. В сентябре королеве исполнится шестьдесят три. Её отец скончался в пятьдесят семь, а дед дожил до пятидесяти трёх. Да хранит её Господь на протяжении как можно большего количества лет.

— Аминь.

— Знаешь ли ты, — продолжил сэр Уолтер, отвернувшись от окна, — что с каждым годом вокруг неё плетётся всё больше жестоких интриг. Стоило мне дать согласие на участие в этом предприятии, как со мной связались два... джентльмена — назовём их так. Они хотели узнать моё мнение и выяснить, кого я намерен поддержать, если королева умрёт. Я сказал, что по милости Господа её величество по-прежнему живы, и пока королева дышит, я не стану служить никому другому. Она жива, сказал я, у неё отменное здоровье, и она до сих пор светит ярче солнца, заставляя окружающих её соперников казаться хилыми! Именно такими они и выглядят... Яков Шотландский, Арабелла Стюарт, виконт Бошан... На престол прочат даже инфанту и даже Генриха Наваррского! Тьфу, да я скорее поверю в благополучие Англии совсем без короля, нежели с любым из них!

Тень сэра Уолтера метнулась по поверхности стола, когда он кинулся к книжной полке и стал со злобной энергией вынимать оттуда книги. Немного погодя мне показалось, что он забыл о моём присутствии, поэтому я тихо поставил кубок на стол и прошёл к двери.

Но сэр Уолтер резко заговорил, не поворачиваясь:

— При дворе всё сгнило, Моган. И всё же я вернусь туда, несмотря на всю эту гниль. Однажды ты явишься туда со мной.

— Благодарю вас, сэр.

— Хотя твои дядья устроились там гораздо лучше, чем мне когда-либо удавалось... Странно, что они так и не устроили тебя. Я в первую очередь позабочусь о том, чтобы найти юному Уолту место при дворе, когда он достигнет подходящего возраста, и если я доживу до этого дня.

— И это несмотря на то, что там всё сгнило.

— Даже несмотря на это. Тот, кто познал это счастье, не удовольствуется ничем другим. Я хочу служить королеве, если буду ей нужен. Но сверх того, положение при дворе даёт ощущение могущества, позволяет почувствовать силу, пусть даже в этом и нет никакого блага. Стоит тебе хоть раз побывать в самом центре мира — и жизнь в любой другой его части покажется пустой и бессмысленной. Если наш поход увенчается успехом, я верну себе прежнее положение или, может быть, поднимусь ещё выше. Пусть Господь дарует нам славную битву!..

Во вторник утром мы обошли мыс Сан-Висенти, держась близко к берегу и стараясь развить максимальную скорость при лёгком восточном ветре, что дул в сторону суши. В бухте реки Лагуш ветер полностью прекратился, и нам стоило больших усилий вообще заставить корабли двигаться дальше. Наша эскадра шла ближе к берегу, чем остальные, и поэтому большую часть второй половины дня сэр Уолтер изучал далёкие берега в поисках каких-либо признаков жизни. Но на берегу никого не было видно.

Тем не менее, нас, наконец, заметили, и мы даже не узнали об этом. После полудня две семьи, проживавшие в пещерах среди прибрежных скал, отправили своих гонцов донести известия в Албуфейру. Из деревни явились люди, поднялись к скалистому обрыву и насчитали восемьдесят кораблей, медленно двигавшихся на юг, в сторону Фару. По узким тропам, на ослах и мулах, гонцы поспешили на восток, север и запад: в Фару и Кадис, в Лагуш и Портимао, в Севилью и Херес, в замок Кастильново к герцогу Медине-Сидонии и во все города Андалусии.

А между тем, мы еле-еле ползли вперёд, к мысу Санта-Мария, последней точке перед заливом Кадис. Погода установилась чересчур ясная.

В среду море сделалось гладким будто стекло, крошечные облака собирались под солнцем и таяли от жары. Вода на «Уорспайте» к тому времени стухла, пиво отдавало солью и приобрело неприятный запах, большая часть масла прогоркла, а три центнера сыра пришлось просто выбросить за борт. С желудочными заболеваниями и лихорадкой слегло уже больше тридцати человек. Вечерами и по утрам собирался густой клочковатый туман, так что иногда рядом с нами неожиданно появлялся другой корабль — корпус невидим, огромный, безжизненно раскинутый парус плывёт, как мираж в неподвижном воздухе.

Звуки разносились далеко, отдавались эхом и искажались. Какой-нибудь молодой офицер, играющий на лютне в двух фарлонгах от нас, мог находиться и совсем рядом. Безопасности ради было выпущено предписание о запрете музыки и пения после заката. Не одобрялись даже громкие выкрики — кроме приказов.

Этот эдикт принёс плоды в пятницу, после заката — в рассеявшемся тумане между «Проворным» и «Альседо» внезапно обнаружился незнакомый корабль. Они не были осведомлены о нас, как и мы о них, и немедленно попытались сменить курс. Однако пара выстрелов заставила их передумать, и капитана корабля подняли на борт «Проворного», а позже — «Арк ройяла». Корабль оказался ирландским, из Уотерфорда, но всего день как из Кадиса, и им удалось убедить нас, что флот в гавани всё ещё такой, как описывали фламандцы.

Но у уотерфордского капитана была еще одна новость: богатая флотилия из десяти торговых судов покинула Кадис одновременно с ним и направилась в Лиссабон. С очередного совета Рэли вернулся озадаченным, ему приказали взять «Уорспайт», «Мэри-Роуз», «Награду», «Львицу», «Любовь» и вместе с двенадцатью кораблями поменьше с побережья постараться нагнать эти торговые суда. Все его чувства ясно читались на лице. Это был явно неплохой шанс быстро обогатиться, и вряд ли впереди их ждали намного лучшие возможности, но ветер снова усиливался, и мы только обогнули мыс Санта-Мария, а к ночи должны были уже покинуть Кадис. Атака могла начаться уже завтра на рассвете, и, последовав за флотилией, мы могли ее пропустить.

Но выбора у нас не было, и мы подчинились приказу. Весь день наши большие паруса то надувались порывистым восточным бризом, то опадали. Лавируя, мы направлялись к побережью, к Уэльве и длинным песчаным берегам Плайя-де-Кастилья. При таком порывистом ветре видимость не превышала мили, и все команды были настороже. На протяжении всего дня и последующей ночи слышался только скрип досок, который издавал закаленный дуб, плеск воды, накатывающей и разбивающейся о нос корабля, хлопанье парусов, наполняемых ветром, да тихий шепот ветра в вантах.

В субботу рассвело так же внезапно, как стемнело в пятницу вечером. Ветер теперь дул чуть более ровно. В девять часов, когда мы должны были уже подходить к устью Гвадалквивира, с «Львицы» просигналили о том, что слева по борту виднеются четырнадцать парусников, и все корабли устремились в погоню.

Мы знали, что находимся недалеко от берега, но его нигде не было видно. Около полудня мы увидели красивый корабль примерно в двух милях впереди — пятипалубную карраку. Этот парусник стал бы достойным трофеем для нашего могучего «Уорспайта», сумей мы его нагнать. Но небо все сильнее заволакивало тучами, а море становилось беспокойнее, и лишь «Львица», изредка показывающаяся впереди, сообщала, что не упускает жертву из вида.

Около трех часов на борт вместе с капитаном Гиффордом с «Награды» поднялся сэр Джордж Карью с «Мэри-Роуз» и сказал, что считает своим долгом рассказать об опасности, которой, судя по его знаниям, мы подвергаем наши корабли, подплывая так близко к берегу. Сэр Уолтер ответил, что мы последуем за португальцем, куда бы он ни пошел, но было ясно, что слова Гиффорда его встревожили. Он, как командир эскадры, отвечал за любые потери и повреждения. Захват богатой добычи в хорошую погоду — это одно, но риск кораблекрушения в тумане — совсем иное. Через некоторое время он прекратил погоню.

Облака и туман на мгновение рассеялись, когда офицеры отплывали в лодке сэра Уолтера, и в лиге от них показались пять иностранных судов. Одна каррака и четыре больших корабля. Пока мы пристально за ними наблюдали, а они были очень четко видны, Рэли успел отдать приказ, но серая хмарь уже вновь заволокла небо и скрыла их от наших глаз. Мы все все стояли и искали их взглядом, а сэр Уолтер, бормоча, расхаживал взад-вперед, но иностранные суда больше не показывались. Туман с каждой минутой становился все гуще. Офицеры собрались было покинуть «Уорспайт», но сэр Уолтер остановил их в надежде, что небо прояснится.