Глава шестая

Улицы были узкие, словно щели, а испанцы сражались за каждый дом. Кое-где женщины поднимали валуны на плоские крыши и сталкивали вниз, когда мы атаковали. Это была убийственная работа, чаще врукопашную, хотя мушкеты тоже шли в ход.

Вначале нас было около шестидесяти, с Эссексом во главе, но узкие улицы немедля нас разделили, как сочащуюся через медовые соты воду. Все мы двигались к центру города, но разными путями и с разной скоростью.

Рядом со мной и Виктором оказались капитан Самуэль Багнал, капитан Карью и ещё шестеро. На улицах слева мы видели сэра Джона Уингфилда с дюжиной солдат. Справа от нас дрался Эванс. Поперёк второй улицы у нас на пути испанец-копейщик опрокинул тележку с фруктами. За ним стояли восемь гражданских, вооружённых кольями и топорами. В нашей группе имелся только один мушкетёр, и когда он поднял оружие, оно было выбито из его руки огромным глиняным горшком, сброшенным из окна.

Багнал нагнулся и подобрал из водосточного желоба большой апельсин, надкусил, выплюнул кожуру и вгрызся в сочную мякоть. Потом бросился на преграду и потянул, разворачивая тележку. Быстрым выпадом копейщик ранил Багнала в плечо, Багнал ответил ударом в горло и уселся верхом на перевёрнутую телегу. Три других солдата присоединились к нему, я за ними. Но гражданские не побежали, а напали на нас, и один солдат свалился с пробитым шлемом и головой. Я проткнул одного из гражданских, шпага вонзилась в тело, и моё запястье тряхнуло, когда оружие наткнулось на какую-то кость. Противник закатил глаза и рухнул, увлекая меня за собой. В мешанине из рук и ног я убрал шпагу. Мы прорвали барьер. Двух врагов Карью смог достать, остальные бежали.

Багнал, в дублете с измазанным кровью рукавом и шпагой в руке, двинулся к концу переулка. Его атаковали трое. Багнал снова был ранен в бок, но к нему подоспели Карью, Виктор, и остальные, и все трое нападавших были убиты. Одного из наших людей подстрелили в голову из окна.

Дальше была ещё одна улочка, похожая на предыдущую, только с парой акаций в конце. Испанские солдаты из окон держали улицу под перекрёстным огнём. Багнал нырнул в дверной проём, выбил локтем решётку, чтобы получить обзор, и выстрелил из пистолета по одному из окон, а двое его людей тем временем крались в тени противоположной стены. Они выломали дверь пиками и исчезли внутри.

Из поперечной улицы, где Уингфилд дрался с группой испанцев, доносилась стрельба. Через ту улицу рысью пробежал ослик без всадника, маленькие ноги с вывернутыми коленями заплетались. Свернув за угол, ослик сбросил свой груз сухих пальмовых листьев и остановился, принюхиваясь к чему-то в канаве.

Багнал кивнул мне, и мы в сопровождении трех человек двинулись дальше по улице. Возле деревьев улица разделялась — влево и вправо. Поскольку Уингфилд ожесточённо сражался слева от нас, мы свернули направо и вошли в крошечное патио — с навесом и колодцем посередине, обсаженным розовой геранью. Во дворике была привязана пара мулов и лаял пёс. Повсюду стояла давящая жара, и даже тень не несла облегчения.

Внутренний дворик был пуст, звуки боя доносились как из другого мира. Нас догнал Виктор, и с ним два мушкетёра, отставшие от своих товарищей.

— Скоро у нас закончится порох, — сказал один из них Багналу.

— Тогда деритесь прикладами, — ответил он, и через патио прошёл к двери на другой стороне.

Его немедленно обстреляли, снова ранив в плечо. Дверь открылась, и на нас с редкостной яростью бросились с десяток испанцев. Мушкетёры только раз смогли выстрелить, дальше пришлось работать клинком.

Я убил ещё одного человека. Бок у меня болел, меня мутило, и, как сказала Кэтрин Футмаркер, кровь была на моих руках. Багнал был ранен, как и оба мушкетёра. Потом появился капитан Карью с двумя солдатами и, сражаясь как безумец, прокладывал себе путь среди отходящих испанцев.

Из нашей исходной группы двое были убиты, все остальные, кроме Виктора, ранены. Сам я не мог припомнить, когда получил удар и откуда у меня на поясе кровь.

Багнал снова пошёл вперёд, хотя был ранен уже в пятый раз и истекал кровью. Он, Карью и копейщик выбили дверь, она вела в другой переулок. Здесь, за домами, виднелась церковь с массивной башней. Копейщик, думавший о поживе, занёс копьё, чтобы выбить церковную дверь, но Карью копьё оттолкнул, и мы пошли дальше.

Мы поднялись вверх по улице и оказались рядом с главной площадью города. Теперь, вдохновляемый раненым, но неукротимым человеком, который нас вёл, я чувствовал себя увереннее. Кое-где женщины с крыш швыряли в нас черепицу. Маленький еврей в чёрном халате и белых комнатных туфлях, стиснув руки, остановился в дверном проёме — он вышел, чтобы закрыть ставни и, оказавшись меж двух огней, был сражён испанским выстрелом. Его ермолка скатилась к моим ногам.

Здесь мы, как обычно возглавляемые Багналом, схватились с защитниками. Для стрельбы было слишком близко, и в ход снова пошли окровавленные клинки. Слева от нас появился Эссекс, и с ним более десяти джентльменов, и наш противник бежал, преследуемый Багналом и оставляя по дороге тела.

Внезапно мы оказались на площади с церковью и общественными зданиями, обсаженной пальмами и платанами, с какими-то брошенными торговыми рядами посередине. В отсутствие противника здесь можно было передохнуть. Казалось, центр города нами почти захвачен, хотя форт и крепость наверняка ещё какое-то время продержатся.

Лицо Багнала превратилось в кровавую маску, но он нисколько не выглядел ослабевшим. При виде него Эссекс извлёк шпагу.

— Опуститесь на колено, капитан.

Высокий военный, казалось, был удивлён.

— Вы станете первым посвящённым в рыцари в сей триумфальный день на этой испанской земле. Немногие из нас проявили себя так достойно. Сэр Джон Уингфилд убит, как и многие другие, но мы одержали победу.

Виктор положил руку мне на плечо.

— Постой, приятель. Ты тяжело ранен?

— Я думаю, нет.

— Надеюсь, что так, ведь если ты свалишься — испортишь мне день.

— Я постараюсь, чтобы этого не случилось, Виктор. И я хочу чем-нибудь поживиться.

Площадь наполнилась англичанами. Группа людей у дальнего края собралась над телом павшего Уингфилда. Потом позади я увидел капитана Эшли и капитана Монсона, говорящих с Эссексом, и двинулся от стены к ним. Приказ услышать я не успел и потянул Монсона за руку. Он хмуро посмотрел на меня, а потом вспомнил.

— Лорд-адмирал считает, что захват Вест-Индского флота следует отложить до завтра, и приказывает сосредоточить все силы на взятии Кадиса, — коротко сказал он.

— Вы передали это сообщение контр-адмиралу?

— Да, и оно было принято с неудовольствием. На этот раз я солидарен с вашим патроном, а это поистине редкость.

— Сэр, где находится лорд-адмирал?

— Высадился со вторым дивизионом. У меня нет сомнений, что и сэр Уолтер сойдёт на берег ещё до окончания ночи!

Стрельба началась снова. Вооружённые люди в домах вокруг площади намеревались оспорить наше присутствие.

В конце площади, за церковью, была ратуша. Атаковать её направилась группа солдат, и среди них Багнал и Карью. Я видел, что они встретили сопротивление возле двери, преодолели его и вошли внутрь.

— Позволь мне взглянуть на твою рану, — сказал Виктор.

— Нет, это царапина. — Я вспомнил последнюю встречу со Сью. — Мне нужна добыча, Виктор.

Когда мы добрались до городской ратуши, первый этаж был уже очищен. Всюду валялись картины, разбитая мебель, рваные книги и пергаменты, там же находилось несколько раненых. Но поднявшись по широкой центральной лестнице, мы увидели, что второй этаж весь усеян убитыми, большинство из них англичане. Ступеньки сделались липкими от крови, сломанные перила выглядели как свежие пни. Наверху лестницы лежал толстый монах-францисканец, сжимая торчащую из живота пику. Он был мёртв, как и все остальные. Единственным живым остался английский солдат, перевязывавший глубокую рану на ноге.

— Он встал поперёк лестницы. — Солдат ткнул пальцем в монаха. — С огромной секирой в руках. Убил восьмерых наших прежде, чем мы его уложили. Восемь хороших парней за одного бритоголового монаха. Двое моих друзей, чёрт его забери. Сил у него как у дьявола!

Мы пробирались по груде тел. На этом этаже было слышно, что бой ещё продолжается. Я остановил Виктора, который рвался вперёд.

— Здесь нам не найти ничего не сломанного или уже не разграбленного. А рядом церковь.

— Эссекс запретил осквернение.

— Если он не увидит, то ничего и не скажет. Посмотри-ка в окно. По сравнению с городской стеной тут совсем низко, а за той дверью, мне кажется, вход в церковь.

Виктор колебался, и я предложил:

— Давай я пойду вперёд и скажу тебе, что там.

— Нет... если ты идёшь, то и я пойду.

В церкви было темно, как во всех церквях, какие я видел в Мадриде. Солнце садилось, и в неф проникало только несколько разноцветных лучей. Если бы не горели свечи на высоком алтаре и перед Пресвятой Девой в боковом приделе, мы не смогли бы найти дорогу.

Внутри было пусто, стоял лишь тяжёлый дух ладана и цветов. Я знал приказы: не осквернять церквей, не приставать к женщинам — даже при разграблении города должна присутствовать дисциплина. И кара за нарушение — смерть, по крайней мере, для простого солдата. Но за прошедшие несколько коротких часов смерть для обеих сторон стала делом привычным.

Я поднялся к алтарю и потянул крест. Он сам был слишком тяжёл, чтобы унести, сделан из какого-то простого металла с позолотой, но инкрустирован драгоценными камнями. Я опустил крест на пол и острием кинжала принялся их выковыривать. Виктор после некоторых колебаний скрылся в темноте за алтарём, и я услышал, что он там что-то ломает, но он делал всё это неохотно.

Я заполучил восемь камней. Пять были полудрагоценной природы, но три остальных — рубины. У алтаря стояли четыре серебряных подсвечника, в позади — два ангела, державшие украшенные драгоценными камнями венки. Их я тоже ободрал, а подержав подсвечники, опустил их на ступени алтаря — они оказались слишком тяжёлыми, чтобы таскать с собой.