Четыре свечи погасли, и в церкви стало ещё темнее. Снаружи доносились выстрелы и шум боя. Мы были словно в тёмном колодце, суета внешнего мира осталась за его краем.

Я перешёл к алтарю Пресвятой Девы — иногда они так же богато украшены, как и главный. Здесь горело около двух десятков свечей, некоторые ещё длинные, как юная жизнь, другие старые и оплывшие. У ног Девы лежало несколько простых букетов, на вытянутом пальце было надето кольцо. Она смотрела на нас пристально и бездумно, в уголках восковых губ застыла бессмысленная сострадательная улыбка.

Казалось, меня одолела слабость после потери крови, и я теряю сознание — передо мной вдруг предстала не одна Дева, а больше десятка. Все остальные выглядывали откуда-то из темноты, смотрели пристально и без улыбки. Но если первая Пресвятая Дева задумчиво созерцала мраморные колонны часовни, все остальные таращились на меня.

Потом я сообразил, кто это. Они здесь прятались, надеялись, что их не заметят. Большинство — высокородные, в богатых накидках и кружевных мантильях, некоторые и с драгоценностями. Но были там и простые женщины, одетые в серо-чёрное, бежавшие сюда, чтобы присоединиться к сёстрам. В другое время такие разные женщины не держались бы вместе, не жались друг к другу, ища поддержки. Теперь границы сословий стёрла перспектива насилия и убийства.

Я снял кольцо с пальца Девы, но не сумел заставить себя коснуться украшений Младенца. Там было ещё два небольших креста, изящно отделанных золотом, их я тоже прибрал в карман. Никто не двинулся и не заговорил.

— Дамы, — произнес я на ломаном испанском, — мы пришли как завоеватели, но не причиним вам вреда. Граф Эссекс отдал такой приказ, и мы ему подчинимся. Когда город взят штурмом, опасность всегда присутствует, поэтому лучше вам оставаться здесь. Но мы, в отличие от ваших мужчин, не воюем с женщинами и детьми.

Я развернулся и пошёл к главному алтарю. Никто по-прежнему не шевелился, но пока я шёл через пустой неф, меня не оставляло неприятное ощущение, что мне могут выстрелить в спину.

Сбоку от алтаря, за рядом святых, размещался изящно расписанный экран, в котором поблёскивали какие-то драгоценности, и я пошёл посмотреть, настоящие ли. Они оказались всего лишь раскрашенными стекляшками. Внезапно из темноты я услышал голос, зовущий на помощь:

— Моган!

Я побежал туда, споткнулся о какие-то стулья, наощупь пробрался в заднюю часть алтаря.

— Ты где?

Ответа не было, слышался шум борьбы. Пройдя дальше, я увидел полоску света из-за полуоткрытой двери. За ней оказалось круглое помещение библиотеки, которое освещали свечи. Два монаха дрались с Виктором, один глубоко вонзил оружие в его плечо, туда, где заканчивался доспех.

Я полоснул по шее врага, и голова шатнулась, как выбитый камень — он умер ещё до того, как упал. Виктор тоже свалился. Второй монах вонзил в него свой кинжал, потом поднял оружие на меня, отражая удар. Из его руки хлынула кровь. Он выбросил другую руку вперёд и вторым ножом ранил меня под мышкой. Я снова взмахнул шпагой, с монахом было покончено.

Комната поплыла. Свечи мерцали, как от сквозняка, но это мне только чудилось. Сейчас нельзя падать. Нельзя слабеть. Второй монах умирал, его ладонь судорожно сжималась. Виктор стонал, лёжа на полу. Забрать его, доставить назад, на корабль. Прекрасные книги, разукрашенные манускрипты — вот что его привлекло. Монахи застали его врасплох. А что, если их здесь больше? Появится ещё один и легко нас прикончит.

Я медленно, будто пьяный, оглядывал комнату. Ещё только одна дверь, и заперта. И больше никого. Я опустился на колени.

— Виктор...

Его глаза стекленели.

— Ступай, Моган. Возьми свою... Мне здесь очень... удобно.

— Нет. Позволь мне посмотреть.

Я неловкими пальцами попытался снять его нагрудник. Раненый тяжело дышал. Я взмолился, чтобы клинок не вошёл в лёгкие. Потом потянул пропитанную потом рубаху. Под ней разливалась кровь. Я оторвал рукав. Нож вошёл ниже лопатки, возможно, рана смертельна. На губах Виктора крови не было. Я свернул рукав, крепко прижал тампон к ране и обвязал другим рукавом.

— Кэти, — повторял Виктор, — Кэти. — Потом взглянул на меня и сказал: — На войну морем, не в пехоте.

И улыбнулся. Его голова упала на грудь.

Внутри нагрудника ещё больше крови. Я разорвал рубаху раненого на груди. Кинжал второго монаха скользнул по доспеху над бедренной костью.

На единственном не опрокинутом столике на серебряном подносе стояло вино и чаша. Я подобрался к нему, отхлебнул и принёс вина Виктору, но он не мог глотать, и на рубахе расплылось ещё одно красное пятно.

Мне не хотелось снимать свой нагрудник, поскольку, возможно, придётся еще драться. Теперь он казался ужасно тяжёлым. Вино согревало, оживляло и придало мне чуточку сил. Я отхлебнул ещё. Теперь... Но я мог лишь удерживаться на ногах. Виктора мне на плечи не поднять. Я потащил его к двери.

В ризнице огромной каменной церкви было холодно и темно. Солнце село, вечерний свет угасал. Оставались только свечи в часовне и перед главным алтарём. Я проковылял за алтарь, по тёмному проходу в неф. Передохнул. Виктор ещё дышал, но едва заметно. Брось его умирать, думал я, и спасайся сам.

Я тащил его по пустому нефу. Если женщины и наблюдали за нами, то ничего не сделали, чтобы помочь или помешать. С улицы ещё доносилась стрельба, но шум отдалялся.

«Дикий зверь не знает милосердия, но убивает только для пропитания, — говорила Кэтрин Футмаркер. — Человек же убивает по собственной прихоти и под воздействием неведомой жестокой силы, которую называет «закон»».

«Невыносимо думать о старости, — говорила Сью. — Не заметишь, как все мы состаримся».

Вот, наконец, и огромная дверь. Я прислонил к ней Виктора и стал шарить в поисках врезанной в неё маленькой дверцы.

«Вы, кельты, — говорил король Филипп, — сродни ирландцам. Вы крепкое племя, твёрдое в верности Христовой вере».

Засовы. Я с силой дёрнул и потянул дверь. Снаружи было темно, лишь свет от мерцающих факелов. Широкая лестница спускалась к площади. Вдали — охваченный огнём дом. Полно самых разных солдат. У подножия лестницы остановились два взвода английских войск. Другие солдаты сгоняли мулов, катили из захваченного здания бочки.

Я поднял Виктора и вытащил на лестницу. В мерцающем свете факелов его лицо казалось пепельно-бледным. В углу площади собрали пару десятков раненых, их осматривали хирург и его помощник. Пошатываясь, я спустился с лестницы и направился к ним, но меня оттолкнули солдаты, который несли таран к двери, и я сел на край каменного колодца. Кругом суетились люди. Офицеры пытались поддерживать порядок, но тут и там мародёрствовали, и я слышал, как солдаты кричали о зверстве голландцев.

Люди пили вино из бочки, которую держал какой-то моряк. Я ухватил за рукав солдата, спросил, где Эссэкс, и тот ткнул в сторону вершины холма и крепости. Я двинулся туда, но, оказавшись в узких переулках за площадью, где было куда больше суматохи, драк и толпы, отказался от этой мысли. Лучше вернуться к Виктору.

Пошатываясь, я пробивался сквозь толпу, меня толкали со всех сторон. Потом я увидел всадника в сопровождении пары слуг. Он выехал из переулка и прокладывал себе путь через площадь.

— Сэр Уолтер!

Белл услышал и привлёк ко мне внимание своего хозяина. Лицо Рэли побелело от боли.

— Киллигрю, ты ещё жив? Где Виктор?

— Он на ступенях церкви, вон там, и серьёзно ранен.

— Идём туда. Ты тоже ранен?

— Ничего страшного. Но Виктор... Если бы мы могли сделать какие-нибудь носилки и переправить его на корабль...

— По этим чёртовым переулкам носилки не пронести, даже если бы город был пуст. А этой ночью проще было бы пролететь.

С помощью Белла и Майерса мы пробились к ступеням церкви. Тёмный контур Виктора, казалось, не двинулся. Они снесли его вниз.

— Он дышит, сэр, — сказал Майерс. — Но выглядит умирающим.

— Положите его на эту клячу. Мы выведем его отсюда верхом...

— Но ведь ваша нога тоже...

— Затекла и стала похожа на костыль. Возможно, я смогу её разработать при ходьбе.

Мы отправились в тяжёлый путь прочь из города. Я был словно во сне и шагал, как сомнамбула. Сэр Уолтер страдал от страшной боли и вынужденно останавливался каждые шесть или семь шагов, а Виктор мешком лежал поперёк седла. Люди носились по переулкам назад и вперёд, толкали и пихали нас, и некоторые из них уже были при трофеях и с трудом волокли свёртки бархата и атласа на свои корабли, в то время как другие дрались и спорили между собой в лавках и домах. Повсюду на нашем пути лежали раненые.

— Я сошёл на берег и ещё раз пытался убедить лорд-адмирала в том, что нужно немедленно захватить Вест-Индский флот, — проговорил сэр Уолтер, — но он ничего не желает слышать... «Это можно сделать в любой момент», — сказал он мне. Так что они собираются заняться флотом поутру...

Английские офицеры прилагали все усилия, чтобы установить порядок среди своих подчинённых, и, несмотря на воздействие винных паров, чаще всего солдаты охотно подчинялись приказам и были настроены благодушно.

— Я прибыл, чтобы осмотреть город. Моему примеру последовали все офицеры... Все, за исключением Кросса — он остался на «Проворном». Вир отправил часть своей армии к мосту Суасо на случай внезапной контратаки. Это очень предусмотрительно: хорошо, что некоторые из нас всё ещё помнят, как ведутся дела.

Внезапно у нас над головой началась драка на кованом балконе. Туда отступили два испанца и теперь молили нападавших о пощаде. Мольбы их оказались напрасны, и спустя несколько мгновений несчастным перерезали глотки, а кровь закапала с балкона так, словно её источала алая герань, стоявшая там же.

— Голландцы... Мне не по душе их жестокость, но разве можно их за что-то упрекнуть? Ты спотыкаешься, Моган.