Игнат хотел еще что-то сказать, но смутился, стиснул треух и направился было к месту.

— Погоди, Булатов! — остановил его поднявшийся с места невысокий с рябоватым лицом колхозник Никита Буйвал. — Что же ты не рассказал, как с кулаками за председателем охотился? Али запамятовал, как у богача Ладыгина обрезы готовили, на советскую власть покушались?

Глаза Игната потемнели, губы сжались, и весь он как-то поблек и осунулся.

— Врешь, Буйвал. С обрезом я не ходил, на Федора зла не имею.

— Хитер ты, Булатов. С кулаками заодно шел, а потом, когда хватать их начали, в кусты улизнул. Исусом прикинулся.

— С Ладыгиным, верно, в ладах жил, — понурился Игнат, — он мне помехою не был. А про кусты ты напрасно. На виду жил, перед селом не скрывался.

Никогда ни перед кем в жизни не склонялся Игнат. Но теперь он стоял перед народом, опустив голову, не зная, уйти ли ему из клуба, сесть ли на скамейку, или ждать еще от людей несправедливых пощечин-слов.

Из середины зала метнулась чья-то фигура, и Булатов увидел дочь, торопливо идущую к сцене.

«Дочка, зачем же? Какая утеха? Капля дождя в засуху»,

— Федор Сергеевич, дайте мне слово!

— Говори, Феня.

— Папаня, ты сядь, — улыбнулась Феня отцу, — послушай.

Игнат приподнял голову и, глядя куда-то в угол, поверх лиц колхозников, зашагал в конец зала, Проворный Фима ухватил его за руку,

— Садитесь, дядя Игнат.

Феня откинула на плечи пуховую шаль, бросила в зал решительный взгляд, но тут же, словно увидев надвигающийся шквал, прикрыла глаза. Высокая сильная грудь ее забилась под сиреневой кофточкой в частом дыхании.

Феня поняла, что сейчас, вот в этот холодный морозный вечер, решается участь ее отца и вся его трудная, большая, непонятная, запутанная, как звериная тропа в лесу, жизнь поставлена на суд сельчан, Люди, перед которыми Игнат считал себя богатырем, приобрели сейчас огромную власть над его судьбой: в их воле принять непочтительного сына в свою семью либо оттолкнуть от себя, указать на дверь.

— Простите. Я за папаню, — сдавленно промолвила Феня, — обидно мне. Суд не на совесть идет. Не такой мой папаня, как дядя Никит его вам выставляет. Да-да, не такой, зря ухмыляетесь, Никит Савватеевич!

— Холостой ход, товарищ защитник, факты выкладывай! — грубо оборвал Феню Никита Буйвал.

Федор Сергеевич дробно застучал карандашом по столу.

— Помолчи, Никит, слушай!

Феня растерянно склонила голову, пряча дрожащий подбородок в белый пух шали. Мысли путались в ее голове, на язык рвались бессвязные фразы.

— Я не защитник… Как бы складнее, понятнее. Не виноват мой папаня, понятно…

— Погоди, Фенечка, погоди! — послышался в зале крик, и к сцене поспешно прошел человек в измятой засаленной шляпе — колхозный ветеринар Пахом Середкин.

— Негоже тебе за отца заступаться — кровь-то одна, не поверят, — строго проговорил он, усаживая Феню между потеснившимися на первой скамейке колхозницами.

— Мне, земляки, вера есть? — вызывающе глянул Пахом в зал.

— С тобою брехня вроде бы не дружилась, — оборвал напряженную тишину голос Буйвала, — говори!

— Я про Булатова…

Игнат оторвал от рук склоненную голову.

— Не смей! Я не звал, ходатаев не надо мне!

— Для пользы, Игнат, для дела…

— Негоже, Пахом, как паскудной бабенке подолом грязным, трепать. Где обещанное?

— Не ершись, Игнат, говорю, надо, стало быть, время пришло.

Пахом примял сухой ладонью белые, как куржак, пушистые волосы.

— Помните, мужики, слух по Раздолью ходил: Булатова на охоте подранили. Слух тот, конечно, наносный, Игната вместо волка не случайно, а с умыслом кулаки скараулили.

— А дело-то было так. Фенютка должна еще помнить. Метель в тот вечер была, темь такая, хоть глаз коли. Сидит Игнат у себя в избе, лошадок с дочкой на осьмушке бумаги выводит. Та всем коням хвосты зеленым карандашом пораскрасила, я все смеялся, потому нешто такое бывает? А она мне на полном серьезе, как взрослая: «Зелень весной появляется, а весной хорошо, нравится». Сыновья у Игната с обозом ушли, тетка на печи спит, пушками не разбудишь.

Сидят, стало быть, рисуют. Звяк щеколда в сенях еще разок звяк, человек в горницу завалился Шапка из лисьих хвостов, шуба добротным сукном крыта. Узнаете, кто? Кроме младенцев, все на селе Ладыгина знали. Он и был, мужики. Стал Ладыгин Игната «на дело» звать, местную власть подбивать, уговаривать. Игнат головою мотает. «Зря,— говорит,— ты, Сысой, на своих злобишься да еще меня натравливаешь».

Ладыгин вскипел, хвать из-под поддевки обрез — да в грудь Игнату. Не мне говорить, Булатова знаете, стреляный, испугаешь не в раз, Дочку по голове гладит, а Ладыгину, будто мальчонку: «Убери пушку свою, мне на нее начхать, а дите напугал, видишь?» Потом проводил гостя до двери, посоветовал мотать из Раздолья. «Свору свою прихватывай, — заявил, — не то худо для них обернется». А коли кто на Федора руку подымет (на тебя, председатель), обещал удавить самолично.

Ладьиин ушел, а Игнат Фенютку в постель, полушубок на плечи — и следом. Фенютка не спит, известно, дите, испугалась, тетку зовет. Марфа с лежанки спустилась, ей сказку про Иванушку-дурачка завела, знаю я Марфу, кроме этой сказки, другой не знавала. Расскажет разок, спрашивает: «Спишь, Фенютка?» А та глазками хлоп, хлоп и опять: «Расскажи еще, тетя». Так ей Марфа одно и то же, как «на колу мочало», твердила раз пять, пока не явился Игнат. Пришел он злой, взлохмаченный, без шапки.

Марфа, понятно, косится. «Ишь, — ворчит, — родимый наш до соплей нагулялся, как голову вместе с шапкой в снегу не оставил».

Игнат изругался: «Сволочи! С кем тягаться задумали, я их голыми руками всех взял». Всех, конечно, не всех, а запевалов, верно, тряхнул как положено.

Пахом кашлянул в кулак, покосился на Буйвала.

— Никита, ты будто бы был, когда Острожку прудили под мельницу, два обреза из тины вытащили.

— Ну был, видел, что из того?

— Игната работа, он те обрезы в тот день у ладыгинской своры отнял и в прорубь закинул. А знаешь, как обхитрил? Этого, кроме меня, здесь, пожалуй, никто и не знает.

— Да ты-то что, али за пазухой у Булатова был? — подмигнул соседу Буйвал.

— Погоди, дойдет черед. Он их по углам возле Федоровой усадьбы расставил да по одному и расправился. Федора-то Сергеевича и дома-то не было, в город с утра укатил, ну, а Игнат на обман пошел. Здесь, говорит, своими глазами видал… Хари им всем испоганил да еще припугнул: в Совет, говорит, иду, людей вызывать. Зайцами разбежались. Тетка Марфа, известно, баба пугливая, завопила: «С кем связался, Игнатушка, подкараулят, изверги, покалечат».

Думаете, ему и сошло все гладко? Как бы не так. Из-под угла они храбрецы нападать. Неделю спустя, когда на селе уже ни одного кулака не осталось, в Игната стреляли в Троицком. Приехал он с ярмарки бледный весь, но на ногах еще держится крепко. Марфа с Фенюткой аккурат за столом вечерят. Он рубаху-то снял, а она как есть вся кровью пропитана. На плечо показывает: «Найди, — говорит, Марфа, тряпицу, обмой».

Дура баба к ране золы приложила, нарыв пошел, в жар, в беспамятство бросило. Худо стало Игнату, Фенюшка за мной прискакала. Маленько напомню, молодые не знают, я в те годы по совместительству два поста занимал: где коновал, а где фельдшер. В бреду Игнат многое выболтнул. Потом я ему на-прямки: не таись, знаю, рассказывай.

Ну, рассказал, как перед гробом, во всех малых подробностях. Не хотел, вишь ты, чтобы думали о нем, будто грехи перед колхозом замаливает. Просил не трепать… Я и отмалчивался. Привычка такая, врать не могу, лучше язык на прикол. Ну, а сейчас не стерпел, против воли язык повернулся. А ты брось-ка, Игнат, дутышем пыжиться, Я ведь для пользы.

Пахом кинул на Булатова чуть виноватый взгляд.

— Игнат, может, кто не поверит мне, скинь полушубок, покажи им плечо, здесь ведь свои все, скидай.

— Лишнее, — смутился Игнат.

— Ну, ежели так, за Марфой пошлите. Та старуха набожная, знаю, в жизни ни перед кем не лукавила. Пусть она скажет.