Неспешно начинаю выдвигать клинок из ножен, и поражено замираю. Сталь с голубоватым отблеском, где-то я видел подобное. Обоюдоострый клинок в полторы ладони, с четким долом и неудобной рукоятью — парадно-дворцовое, а не боевое оружие. Проверяю остроту лезвия на ногте. Затем начинаю строгать толстую ветку. Как по маслу! Снова проверяю клинок — ни капли не затупился. Резко бью им плашмя о чурбачок. Раздается мелодичный звон, лезвие пружинит. Узора характерного для булата нет, цвет тоже странный. Был не прав, неплохая вещица.

На дне шкатулки лежат какие-то запечатанные сургучом с печатью свитки и письма. Пусть царь всея Руси с ними разбирается, мне-то, зачем эта информация? Но с пленником надо пообщаться, разумеется, на тему кинжала.

— Рыцарь, а рыцарь, ответь мне, — вынимаю у него кляп изо рта, — зачем тебе нужен был этот кинжал?

— Это подарок наместника, в знак нашей дружбы, — хрипло произносит он.

— Скромный какой-то подарок, цена ему — деревушка-другая. Для магистра это слишком мелко, тогда, зачем он тебе?

— Я правду сказал! Клянусь рыцарской честью!

— Вы свою честь давно променяли на золотого тельца, — качаю головой, — или ты говоришь правду, или я начинаю резать тебя на куски.

— Это просто подарок!

Взвешиваю траншейник в руке и подхожу вплотную к рыцарю.

— Ты что, правда, будешь его резать?! — влезает Василиса.

— Это тебя не касается, не мешай взрослым дядям общаться!

— Это не по-христиански! Так нельзя! Он же не басурманин!

Мало того, что фанатик, так еще гуманистка и идеалистка! И это в шестнадцатом веке! Дурдом на прогулке! Да и логика убивает, значит, басурман резать можно, а рыцарей и остальных нет, дурость какая-то. Не обращая на стенания, клинок мягко входит в дерево, в миллиметре от уха рыцаря. Дрожь трясет его тело, и он в испуге косится на рукоять.

— Будешь говорить?

Мужчина хранит гордое молчание.

— Значит, буду отрезать по кусочкам, пока не заговоришь!

— Стой! Не надо, я скажу! — вопит он и корчится от боли, после того как я рассекаю и поддеваю кончиком кинжала кожу на тыльной стороне его ладони.

— Давай, я внимательно слушаю.

— Это Генрих! Он что-то рассказал магистру, а он приказал достать!

— Что за Генрих?

— Чародей, он многое может, — тихо поясняет рыцарь и со страхом озирается по сторонам.

Опасается он этого колдуна. Напрасно, бояться нужно меня, ведь это я рядом, а не этот Генрих!

— Еще кто-нибудь отправился на поиски?! — вздергиваю его на ноги, спиной вдавливая в ствол дерева.

— Я не знаю, честно не знаю! Мне приказали только достать кинжал и заключить союз!

Разжимаю руки, и рыцарь сползает вниз. Надо спешить, но сначала стереть из памяти рыцаря эту информацию и то, что у него была часть артефакта…

В задумчивости раскуриваю трубку. Почему все мои путешествия, мало того, что некомфортные, так еще напоминают дикую гонку с препятствиями?! И что же теперь делать? Придется действовать на опережение…

Что-то от такой новости снова все разболелось! Выбиваю и убираю трубку. После медитации, ложусь спать.

Выезжаем рано, периодически пускаясь в галоп.

— Лис! Куда ты так торопишься? — окликает меня девчушка. — За нами же никто не гонится!

— «Птичка» кое-что интересное напела, — неохотно отвечаю ей. — У меня меньше времени, чем я рассчитывал.

Поворачиваю голову и успеваю увидеть ее кивок. И зачем было спрашивать?

После полудня восьмого дня, замечаю вдалеке возвышенность, опоясанную со всех сторон земляным валом. Перед ним возвышается сторожевая вышка. Казаки! Похоже, что это перевалочный пункт — отбиться с такими укреплениями можно лишь от небольшого отряда.

— Помнишь свою клятву? — интересуюсь у Василисы.

— Да, Лис. Спасибо тебе, что спас меня.

— Будем считать, что молчание это твоя благодарность и плата, — улыбаюсь уголками губ.

Торквемада, высунув ухо, мяукает из-за пазухи. И пойми, что он этим хотел сказать!

— Поехали быстрее! — говорю девчушке, и несильно поддаю лошадке под ребра.

Осталось метров пятьсот. Набрасываю иллюзию на лицо и с трудом сдерживаю болезненный стон. Надо отдохнуть и полностью восстановиться, только сейчас некогда. Хотя такое же стало привычным…

— Стой! Кто такие? — раздается окрик, когда мы подъезжаем на расстоянии полета стрелы до стены.

— Странник. Вот девчушку выручил, Василиса-знахарка, может, слыхал? — отбрасываю капюшон. — Говорит, что из ваших.

— Вроде бы похожа на дочку атамана. Да только давно она пропала, — с сомнением произносит он. — А кто третий?

— «Птичку» певчую поймал, заслушаешься ее трелью. Ценная, думаю, наш православный государь по-царски наградит.

— Ладно, въезжайте — пусть кошевой с вами разбирается.

— Трогай, — говорю, повернув голову к девчушке.

— Как… почему… — сбивчиво начинает она.

Какая впечатлительная особа. Потираю подбородок, о, коротенькая бородка уже отросла. Побриться или все же вернуться к привычной эспаньолке в стиле Генриха IV?

Ворота со скрипом распахнулись. Внутри нас ждала тройка обритых наголо мужчин с роскошными усами. А где характерные чубы? Зипуны, перетянуты ремнями, на поясах красуются сабли.

— Дядя Ваня! — кричит девчушка, спрыгивает с коня и уже висит на шее мужчины.

— Василиска! — он прижимает ее к груди. — Жива! Вот так радость, а то мать все глаза выплакала, а у отца седины прибавилось! Как ты спаслась?

— Никак, — подъезжаю к ним. — Это моя заслуга, я в Азов по делам заезжал…

— А ты кем будешь? Служивый али как?

— Какая разница? С Дона выдачи нет!

— Это да, — местный голова опускает руку на оголовье сабли, — но все же — кто ты такой?!

— Странник, можешь Лисом называть, — спускаюсь с седла. — Девчушку доставил и заодно «птичку» привез, вы уж ее царю доставьте. А кто ты?

— Кошевой я тут, Иваном кличут. Что за «птичка» такая?

— Лыцарь, из Европы. Магистры с Крымским ханством побрататься желают.

— А не брешешь? — влезает в разговор один из спутников головы.

— Собаки брешут, а я говорю, запомнил? — сжимаю рукоять чекана.

— Никола, успокойся, — произносит кошевой. — Ну, а чем докажешь, что правду сказываешь?

— Есть письма и свитки, да и допросить можно этого рыцаря, — закладываю большие пальцы за поясной набор и покачиваюсь с пятки на носок.

— У нас остановишься? — кошевой переводит разговор на новую тему.

— Лучше двинусь дальше. Правда, если коней поменяете и припасами поделитесь.

— Сегодня никак, — качает казак головой, — надо спасение Василисы отпраздновать, да и щебетанье твоей «птички» послушать.

— И долго ее песни слушать будете?

— Послезавтра снаряжу в дорогу как князя, любо? — притопывает он ногой, одетой в сапог из качественной коричневой кожи.

— Любо, — киваю и слегка расслабляюсь, — как князя не надо, а вот как казака в поход можно.

— Любо! — кошевой хлопает меня по плечу. — Пойдем, примем чарку-другую для сугрева! Лошадей тут оставь, озаботятся о них…

Моя голова… Я читал, что зимой казаки «зипуны пропивают», но не думал, что они столько пьют! Но должен признать, делают это организовано — пока часть напивается до состояния не стояния, другая несет караульную службу на стенах.

— Проснулся? — в полуземлянку заглядывает кошевой.

— Вроде да, подай топор!

— Зачем? — удивляется он.

— Голову снести, а то болит.

И это не только от выпивки, но и оттого, что полуземлянка топится по-черному. Бедно еще казаки живут, бедно!

Мужчина начинает хохотать, я же морщусь и сжимаю виски. Как же мне плохо!

— Пошли — подлечишься, — предлагает он. — А потом к твоему рыцарю пойдем.

— Он теперь твой, как и Василиса, — открещиваюсь от его слов.

— Ух, люб ты мне, странник! Жаль, что не веры нашей, но все равно молодца!

Криво усмехаюсь и сползаю с тюфяка.