Центральным событием программы «Спейс-I», или первого лекционного потока по теме «Космос», явились многочасовые дебаты по поводу милитаризации космического пространства. Они проходили при переполненной аудитории и транслировались сразу по нескольким телевизионным каналам.
Застрельщиком завязавшейся во время дебатов ожесточенной полемики выступил бывший начальник разведки Пентагона, ныне военный бизнесмен генерал Д. Грэхем. Невысокий, подтянутый, с седым, чисто армейским ежиком, он орал в микрофон, словно выкрикивал команды на плацу. И то обстоятельство, что его отрывистая громкая речь была далека от заурядной солдафонской стилистики, лишь подчеркивало ее чудовищный смысл. Под логическими фигурами, нарочито отстраненными от реальных коллизий века, явственно прослеживались бездушные компьютерные построения. Стратегическая ЭВМ — не на экране, в жизни — продолжала вести безумные игры, подталкивая мир к огнедышащей бездне. Сухой инженерный язык, многопорядковые числа, за которыми скрывались жизни конкретных людей, невольно заставляли вспомнить набившие оскомину «Звездные войны». Казалось, что с трибуны под блицы фотокорреспондентов выступает не человек из плоти и крови, не землянин, а некий «дракон» из галактической империи или робот, принесший ультимативное послание с пиратского сверхзвездолета, взявшего нашу маленькую планету на прицел.
Впервые я видел в такой непосредственной близости рафинированного «ястреба», но не кондового политика, плетущего бессмысленные фигуры, а математика, инженера.
«Ди вельт», ФРГ
Программа, с которой в целях рекламы для выколачивания дополнительных средств ознакомил — пока речь идет о частной инициативе — общественность Грэхем, носила ошарашивающее название «Хай фронтир», что значит «Высотная граница». В проспекте, к которому был приложен отрывной чек, в коем значились цифры в 1000, 500, 250, 100, 50, 25, 5 и, наконец, кто сколько может долларов, она объявлялась «Новой национальной стратегией».
Рекламные заголовки, обращенные не столько к сердцу и разуму, сколько к кошельку, были выдержаны в традиционном стиле: «Неядерный ответ на ядерную угрозу», «Высокая технология в ответ на экономическую угрозу», «Стратегия надежды для американцев и всего свободного человечества».
Проект «Хай фронтир» предусматривает вывод на стационарные орбиты 432 сторожевых спутников, начиненных неядерными ракетами, предназначенными для уничтожения неугодных космических аппаратов.
Спутники-жандармы, спутники-истребители, поразительно похожие на барабаны излюбленного американским кинематографом револьвера системы Кольт, выскакивали как чертики из табакерки. Вместо полдюжины патронов тридцать восьмого калибра они были начинены полусотней автономных ракет, способных, следует обратить внимание, нести и ядерную боеголовку.
Едва ли у кого-нибудь из слушателей возникли сомнения насчет этой лихой схемы, рассчитанной на 10 лет и «оцененной» в 60 миллиардов долларов.
«Стратегия надежды» обернулась стратегией агрессии, предназначенной для предотвращения возмездия после нанесения первого удара. Она превосходно вписывается в уже существующие системы, на вооружении которых находятся спутники-убийцы, ракеты, которые можно запустить на высоте 29 км с истребителей F-15, боевые космические корабли многоразового действия, лазерное оружие, пучки заряженных частиц и прочие творения архисовременной научной мысли.
О мирных инициативах Советского Союза, о нашей обширной программе мирного космоса, вынесенной на рассмотрение всех народов Земли, генерал, разумеется, даже не обмолвился.
«Ди вельт», ФРГ
К чести многих американских коллег по перу, «стратегия надежды» вызвала в их среде негодующую реакцию. Проект «Хай фронтир» подвергся уничтожающей критике как со стороны писателей, причем таких крупных, как Джо Холдеман, так и ученых. Один из руководителей программы «Аполлон», доктор Р. Боумен, не оставил от нее камня на камне, развеяв вздорные надежды на высосанное из пальца «технологическое отставание» Советского Союза от США.
— Вспомните, как было с бомбой! — раздался возмущенный выкрик из зала. — Тогда тоже говорили, что Россия отстала на десять лет.
— Выброшенные деньги, — проворчал сидевший рядом со мной профессор Хасслер из Кентского университета. — На ветер, в космический вакуум.
— Причем крайне опасно выброшенные, — уточнил крупнейший английский фантаст Джон Браннер.
Дискуссия, в которой участвовали ученые и писатели — Б. Бова, Д. Бин, Д. Уэбб, К. Минел и К. Расин, — затянулась до позднего вечера. Так или иначе, но почти все выступавшие, на каких бы позициях они ни стояли, сходились в одном: никакое, даже самое дорогостоящее оружие не может дать подлинной безопасности. Разрядке, разоружению поистине нет разумной альтернативы.
На фоне разнузданной антисоветской пропаганды, которая лилась с телевизионных экранов, это был ободряющий признак. Американцы — а в Балтиморе собрался весь цвет творческой и научной интеллигенции — не потеряли присущего им здравого смысла. Может быть, именно поэтому аудитория встретила жизнерадостным смехом и горячими аплодисментами реплику гостя из Испании.
— Вы рассуждаете так, — бросил он генералу, — словно кроме США и СССР никого больше нет. Но нас, остальных, на Земле четыре миллиарда! Мы тоже хотим участвовать в решении своих судеб. Космос принадлежит всем.
Американский квазифантастический кинематограф, который обрушил на головы зрителей огненный хаос и разрушение, выполняет вполне определенную социальную функцию. Тем более, что, по словам кинокритиков, в такого сорта лентах запечатлена «поразительная красота опустошения». И это закономерно. За галактическим реквизитом прослеживается четко поставленная цель — приучить человечество к мысли о неизбежности глобального термоядерного пожара, взломать защитный барьер элементарного здравого смысла, затмить рассудок апокалипсической тягой к концу света.
«Что произошло? — пытается понять феномен «Звездных войн» Бен Бова, выступивший накануне открытия конгресса в популярной телепрограмме «Доброе утро, Америка». — Как сумела фантастика опередить все другие киножанры? Что заставляет вполне нормальных людей тратить 4–5 долларов, чтобы в шестой раз пойти на тот же фильм?.. Назовите это страхом перед будущим, техническим прогнозом или еще как-то, но американцы сейчас все чаще задумываются о завтрашнем дне. Мы протестуем против сверхзвуковых самолетов, атомных электростанций и генетических экспериментов, опасаясь, что они могут принести много вреда в будущем. А оно и предстает перед нами в фантастических фильмах, или по крайней мере мы видим, каким оно может быть в разных вариантах. Бегство от реальности? Да, но, как говорит Айзек Азимов, фантастика — это «бегство в реальность»… Невзирая на сногсшибательные трюки, голографические эффекты и компьютерные коллажи, завтрашний день человечества изображается как логическое продолжение нынешней, причем весьма идеализированной мизансцены. Во всяком случае, перемены не затрагивают главного: американского образа жизни. Более того, мещанским идеалам истеблишмента придается некий галактический размах.