- Ты откуда? – Услышал я голос с противоположной стороны. При свете единственной тут пятидесятиватной лампочки, горевшей над входом, было плохо видно, но глаза уже привыкли, да и на улице было темно. Два маленьких оконца были зарешечены толстой решеткой, но дотянуться до нее мешала другая решетка поменьше, защищающая дырку окна, как намордник. А снаружи, сквозь все это, просматривался металлический щит, набранный из полос железа. Стало понятно, тут и днем неба не увидишь.

На противоположной стороне, на второй нарке от окна, лежал парень лет двадцати семи, с порочным, изможденным, больным, красивым лицом и очень недобрым выражением глаз. Он явно был нездоров, явно был садистом и явно был паханом. Я молчал, даже не показав вида, что услышал.

-Эй, ты! Не надо тут гнать! Я немых знаю. Если ты сейчас же не ответишь, тебя прирежут. Прокурор! – Обратился он к парню, лежавшему на соседней наре. Из под рубашки того тускло мигнула алюминиевая заточка.

-Изо Львова! Из Ленинграда! С Байкала! Из Хабаровска! Откуда тебе лучше меня узнать?- Не оборачиваясь, ответил я. Такой слов на ветер не бросает. А жаловаться или защищаться тут тоже было бесполезно. Тут даже Игорь бы не спас.

-Статья? – Он даже не спрашивал. Просто заполнял устную анкету.

-120-ая!

-О-о! Трубалет! Ну, вот мы с тобой и погуляем, милок. Как, тебя геморрой не беспокоит. Помылся хорошо? Ну, да, ладно! Сегодня отдыхай! Сил набирайся. И страсти. А завтра вечером – присяга. Ты уж, будь готов! – И он отвернулся.

В течение всех последующих суток ко мне никто не подходил и даже не смотрел, хотя я иногда ловил сочувствующие взгляды мужиков, занимавшихся своими нехитрыми камерными делами, заключавшимися в основном на обсуждении и составлении защитных речей, основанных на полной и конкретной невиновности каждого. И, даже 140, 142, 91, 92, 93-ие статьи считали себя безвинно оклеветанными ангелами – убийцы и воры.

Но, больше всего меня рассмешил один пацан, который, пропив с другом деньги, данные ему любовницей на мясо в храмовый праздник, по дороге домой встретил, на беду, ни в чем не повинного поросенка, кайфующего в навозной куче. Словив бедолагу, он начал резать его перочинным ножиком, не обращая внимания на вопли свиньи недорезанной. Потом взвалил его на плечи и поволок домой, даже не отряхиваясь от содержимого желудка бедного, насмерть перепуганного животного, не слыша криков хозяев. Милиция, приехавшая через пятнадцать минут, нашла беднягу – любителя свинины по запаху, даже без собаки. Вот его было жалко. Он был в СИЗО уже три дня, но еще не протрезвел и совершенно не понимал, почему его не отпускают к невесте. И уж совсем не думал, что все это надолго. А в итоге ему дали пять лет, припаяв огромный долг за всех украденных в последние годы свиней, курей и даже корову.

Закончился ужин. Баландеры забрали посуду. Пупкари произвели обычный дежурный шмон. Кого то, играя, шлепнули молотком. Отгремели засовы. И опять стало тихо. Как вчера!

-Ну, что ж, милок! Пора! Иди к дяде! – Пропел прокурор. У него на лице была написана 93-ая статья – умышленное убийство, в корыстных целях, при отягчающих обстоятельствах. – Давай знакомиться. Вот это наш пахан – Володя. 143-ая статья. Меня зовут Леша – 93-ая. – Я не ошибся.- Я – прокурор этой камеры. А вот это – Игорь. Он – палач. Скоро ты познакомишься с ним поближе. Тебе понравится! – Он показал на здоровенного мужика с идиотской рожей. – 206-ая . Хулиганство.

-Тебя, кажется, зовут Олег?! Так вот, Олежек, ты нас сразу пойми правильно – он попытался придать своему издевательскому хрипу ласковый оттенок, но я не обольщался его нежностями. – Я – человек женатый. Володя тоже имеет девушку. Да и все остальные пацаны тут – далеко не мальчики. И, ты можешь себе представить, мы должны тут столько времени париться без женской ласки и тепла. Нет! Это ужасно! – Он театрально протянул ко мне свои исколотые, совершенно безволосые, очень белые руки. – Ты не переживай, Олежек! А постарайся понять. Мы все сделаем очень аккуратно. Мы даже прикроем тебя, чтобы со стороны никто не видел, если тебе неудобно сначала. А, может, наоборот, тебе нравится, когда смотрят. А хочешь, пусть это будет только Володя. Ну! Ты только посмотри. Чем он не хорош?! Соглашайся, малыш! Ты только скажи, в каком углу тебя… иметь?!

Я даже не представлял, что двадцать пять человек могут так молчать. И я, наверное, рассмеялся бы, если бы не было так страшно. Но я уже знал – здесь слабость показывать нельзя.

-Нет! Милый прокурор! Меня нельзя иметь! – Его белое-белое лицо вмиг изменилось, становясь бешеным. Он взглянул на палача и в ту же секунду я, получив удар в живот, согнулся, ощущая град мощных ударов по спине. Потом били ногами.

-Ну, что, милая! Признавайся! Не лукавь! В каком углу? Определись, где нравится больше. А то, мы ведь и сами найдем. - Дыхание мне сбили, обзора отхода не было, но зато был огромный опыт получать побои. Их я не боялся. Лишь бы не перестарались. По закону – не должны. Я опять и опять отрицательно качал головой и получал столько ударов, сколько ног умещалось между нарами. Это уже шестерки прибежали с другого конца камеры.

-Эх, лапа! - Не унимался прокурор. – Чем кушать будешь? – Видно было – он кайфовал от процесса, хотя сам не бил. – Признавайся, душка! В каком углу тебя иметь? Не стыдись. Видишь, здесь все свои.

Я протянул руку, останавливая их и замечая на мерзких мордах предвкушение радостного удовлетворения. Попытался встать. Оперся плечами о края нар. – Все пацаны! Все! Не бейте! Уговорили! В верхнем углу. Без подставки!

-Тьфу, мудак! Чего тянул столько? Всю ногу об тебя разбил. Что, любишь, когда бьют? Не мог сразу сказать?! Кто грел? На этапе?

-Да! – Я сплюнул кровь, сам удивляясь, как умиротворяющее подействовал на них правильный ответ. Дисциплина здесь была железной и законы исполнялись четко. Отношение ко мне сразу потеплело. Кто то даже кружку воды поднес.

-Да, ты не пей все! Еще напьешься. Присяга только началась.

-Ну, что ж! – Продолжал прокурор! – Самый серьезный тест ты выдержал. Теперь продолжим. Вот тебе кусок мыла и кусочек сахара. Один из них ты должен съесть. Только сахар ты можешь есть на параше, а мыло – здесь, с нами.

Я понял суть этого несложного испытания. Если я выберу сахар на параше, то, наверняка, там и останусь. А на тюрьме хуже, чем парашникам, только петухам. Это тоже, что быть прокаженным или отверженным. Я судорожно схватил мыло и попытался укусить. Но, его у меня тут же отобрали, одобрительно похлопывая по плечам.

Потом пошел целый каскад вопросов-загадок, ответы на половину из которых я знал, часть догадывался. Но это уже были простые, несерьезные вопросы для развлечения скучающей братвы. За неправильные ответы полагалось пить воду кружками или получать удары по спине и заднице литым тапочком. Удары мастерски исполнял дебильный палач.

Под завязку я должен был встать на верхнюю нару на колени, с руками за спиной и прыгнуть с завязанными глазами головой вниз на стоящую на полу шахматную королеву. Альтернативы, как сейчас говорят, не было. Отказаться – значило отправиться на парашу. После всего, что уже пережил. Но, я понимал, что убиться мне не дадут. И, если этот прыжок входит в программу присяги, значит все его прошли. А тут, вроде, даже с перевязанной головой никого. И я смело ринулся вниз. Я уже даже имел по этой части некоторый опыт. Когда то, по-пьяни, сделал сальто из окна одного львовского кабака, расположенного на втором этаже. Летел, помню, классно. А шрамы до сих пор. Но, ничего – выжил. Даже домой сам приполз, в шоке.

Я все правильно рассчитал. Когда новичку завязывали глаза, шахмату забирали и четверо человек растягивали под прыгуном одеяло. Так что, обычно, все заканчивалось легким испугом. Иногда, говорят, обмороком. Но, уж такое мое еврейское счастье. Одеяло было тюремное, тонкое и ветхое. Да и прыгали в него, наверное, уже раз сто. Да и ринулся я рьяно. Короче, момента удара я не помню. Но, зато, я на всю жизнь запомнил чувство необыкновенного счастья и покоя. Я даже не представляю, как можно описать это состояние. Пожалуй, это было то, что индусы называют «нирваной». Полное, невыразимое никакими словами блаженство, эйфория. Наверное, я умирал тогда. А, может, умер. Но, мой ангел вернул меня. Видно, не всю еще чашу испил!