А вот и Лувр! Пошли!

Огромные стеклянные пирамиды во внутренней площади дворца за конной статуей Людовика 14-го, были окружены фонтанами и колоссально длинной, даже по советским масштабам, извивающейся по всей площади, балконам и перегородкам очередью, в которой я увидел и наших, машущих мне руками, девчонок. Я обреченно отправился искать конец очереди, когда был остановлен за руку притворно возмущенным приятелем-гидом.

- Ну, угомонись, угомонись, Сережа! - Шутливо обиделся он. – Я – не только один из самых богатых людей в мире, но и достаточно влиятелен для того, чтобы не заставить своего, может быть, пока единственного друга, стоять на июньской жаре пять часов в очереди куда бы то ни было.

Вообще-то, я один из спонсоров музея, его поставщик и уж, во всяком случае, всегда – желанный гость. И именно поэтому я хочу тебя немного охладить. Сейчас нас встретят и мы войдем. Твои девочки, кстати, тоже могут присоединиться, но только для входа.

Послушай меня! Во всем Лувре, несмотря на его несметные богатства, есть только три вещи, достойные непосредственного внимания! Остальное можно смотреть годами, но не увидеть и десятой части. Если захочешь, как-нибудь в другой раз, я покажу тебе еще кое-что. Но, коллекцию алмазов – Ю-Кум-Кум, Санси и Корсар, Мону-Лизу и табличку, сделанную вне солнечной системы - ее видели всего несколько человек, к ней, вообще, нет доступа – я покажу тебе сейчас. А потом мы тихонько пообедаем. Окей?!

Меня не потрясли алмазы. Во-первых я сотни раз видел их репродукции и подделки – я ювелир по профессии и в силу этого обстоятельства совершенно равнодушен к драгоценностям. Меня не потрясла и необыкновенная табличка с необыкновенными знаками, сделанная из странного белесого материала, спрятанная в самых тайных сокровищницах Луврских подземелий. Хотя, конечно, я понимал, что ее находка – событие, по важности, уступающее разве что Воскресению Христа в этом свете. Но и оно не тронуло меня особенно.

Я шел по залам и галереям, уже автоматически поворачивая голову направо-налево и почти ничего не воспринимая. Наконец, мы вошли в не самый большой зал дворца-музея. Все его стены были завешаны большими и маленькими картинами. Зал был битком набит народом. И, кажется, ни один из миллионов проходящих здесь людей не обращал внимания ни на что. Кроме…

Единственная картина висела в каком то ящике под пуленепробиваемым стеклом. И вся огромная толпа в абсолютном молчании стояла и смотрела только на нее. Как завороженные! Время от времени мигали вспышки видеотехники, люди постоянно менялись. Но, больше всего меня потрясло то, что, если во всех соседних залах постоянно стоял негромкий уважительный гул, то тут была абсолютная тишина. Все стояли и просто смотрели без единого слова. И чувствовалось, что многие стоят здесь часами и, возможно, не первый раз. Мало кто активно двигался – иногда подходя ближе, потом - назад. Глядели на простой кусок полотна под стеклом. Глядели на чудо! А люди, смотрящие на чудо – настоящи, непосредственны и открыты, как дети в серьезной игре. Спугни их – и они моментально прячутся под привычной маской снобизма или улыбкой. Я смотрел на людей, на их выражение, постоянно меняющуюся мимику, слезы в глазах, восторг или разочарование, удивление или сомнение… И мне это было интереснее, чем любая картина в мире. Что может быть интереснее человеческой души?! Не знаю, сколько я так простоял, но Олег отвлек меня от моих изысканий.

-Ты меня удивил. Я специально привел тебя сюда. Но я еще никогда не видел, чтобы кто то так наблюдал Мону-Лизу!.. Опосредованная реакция!.. Интересно! Но, пошли. Обед ждет. А сейчас это важнее всех Мон, и всех Лиз! Заседание продолжается!

-------------------------------------

Бегство.

Хабаровское СИЗО – следственный изолятор, был переполнен и меня отправили по этапу во Владивосток. Со мной все было ясно – бездомный тунеядец, да еще и немой. Какая разница, где судить. Все – на Родине! Навешать на меня кучу собак – тоже было ясно, не смогли бы. Это было бы слишком хлопотно. Тем более, что писать я, вроде, тоже не умел.

«Столыпин» - вагон, в котором нас везли – не самое лучшее средство для путешествия. Но я не был избалован, да и драться умел. Поэтому, меня быстро оставили в покое и зеки. Немой придурок – что с него взять?! Еще и бешеный! Я жил волком. Пару селедок, выданных нам на дорогу, я сразу кому то отдал. Хлеб спрятал за пазуху, чтоб не украли ночью. И всю дорогу спал, сидя в углу вагонных нар. Несколько раз нас пересаживали в другие «Столыпины» - выводили на снег, на каком то пустыре под присмотром автоматчиков и собак, ставили на корточки с руками за голову и держали так часами, пока не подходил другой вагон. Каждый раз я надеялся, что это конец – вышка. Сейчас вот автоматчики откроют огонь – и все – конец! Мне, честное слово, так все надоело… Но, не вышел, видимо, мой срок!

С вокзала нас перевели во Владивостокскую тюрьму. Подержали пол суток на тюремном вокзале – в малюсеньких бетонных мешках, напоминающих туалет, но только меньше и без унитаза. На рифленых дверях там я прочел стих, непонятно каким чудом нацарапанный, который запомнил до сих пор. Сейчас то он ничего не значит. Но, тогда, во времена советского беспредела, в тюрьме… Это даже читать было страшно: «Нас триста лет татары гнули, но не согнули ни на грош! А за шейсят нас так согнули, что хрен за триста разогнешь!»

На баню нам уделили только пол часа и для нормального человека это тоже было бы серьезным испытанием. Баня оказалась натуральной камерой-душегубкой. Я уверен, что в известные времена, она и исполняла именно эту роль. Так и казалось, что из пяти-шести душей, на тридцать человек, по капле выдавливающих из себя воду, вот-вот рванется тяжелый желтый газ, затопляя черные изъеденные грибком и сыростью стены с единственным, размером с портсигар, окошком-вентиляцией. На каждые пять человек выдали по одному лезвию «Нева». И я уверен, что потоков пять уже брились этими, давно ржавыми, лезвиями. Причем, сразу предупредили, что за утерю одного лезвия бить будут всех, пока не найдут. Так просто! И убедительно. Охранники –здоровенные, немолодые, все видавшие служаки, привычно, угрюмо и зловеще вертели в руках деревянные молотки на длинных – метра два – ручках. И было ясно – эти достанут любого. Потом роздали робы. Идущим на особняк – в особый режим, рецидивистам – полосатые. Остальным – черные. И тут же подстригли – наголо. Новая полоса жизни началась. И она была явно не белая. И даже – не серая. По привычке я молчал. Хотя, здесь это уже было не обязательно. Тем более, что по ночам, ты знаешь, я разговариваю.

Открылись оббитые железом двери с глазком и большим квадратным отверстием - кормушкой для приема тарелок. И я вошел в новую жизнь!

Я стоял у порога камеры с худеньким матрасом под мышкой. Камера была не очень большая – человек на тридцать. По обе стороны от стен шли два ряда двухярусных нар. И сразу, справа от прохода – параша, отгороженная железным барьером. Около параши была свободная нарка. Но я уже знал – на нее ложиться нельзя. Я прошел вглубь камеры, положил матрас на нару возле окна, предварительно вытерев ноги о чистое полотенце, брошенное передо мной у дверей. Так было положено. Пока никто ничего мне не говорил. Значит, все правильно. Я был напряжен, как струна, но старался не подавать вида. И, вдруг, в левом углу камеры начали бить какого то пацана. Били жестоко, но недолго. До тех пор, пока он, изловчившись не вывернулся и не начал ломиться на двери. Через минуту двери открылись и он, схватив свой матрац, выскочил. Я так и не узнал, в чем было дело.

Почти все нары в камере были заняты, но была тишина. Все втихаря наблюдали за мной. Я чувствовал, что сейчас начнется шоу и ждал. Я слышал на этапе рассказы о тюремных беспределах и знал, что, почти наверняка, не убьют. Но и петухом я тоже не собирался становиться. В тюрьме – все враги по несчастью. И, все же, больше всего там надо опасаться пупкарей. Охранников – как их там называют. Вот они, не глядя и безнаказанно, могут убить любого. Я расстелил матрац, поправил наволочку со штампом 62-го года и сел.