И это продолжалось до тех пор, пока судьба опять не загнала меня в такую же ловушку. Очевидно, я не имею права бояться летать. Или, вообще, бояться.

А тогда я сильно задолжал. И этот долг был тем более катастрофичен, что отдать его было невозможно, по той совсем не простой причине, что я должен был не деньги. Я должен был информацию, которую сам же и выпустил. Уже потом, через много лет выяснилось, что это была четко и очень грамотно спланированная провокация-подстава, рассчитанная

на некоторые особенности моего характера. Не зря говориться, что мудрый человек

никогда не попадает в ситуацию, из которой умный выберется с блеском. И мне пришлось выбираться. Мне предложили закрыть мой долг двумя способами. И оба были связаны с

полетами. Причем, если первый вариант предусматривал оплаченный полет в Египет,

включая десятидневный отдых в пятизвездочном отеле олл-инклюзив. То второй - тоже предусматривал полет. Но только на тот свет. Правда, при стечении некоторых обстоятельств, первый мог закончиться в том же направлении. Но я выбрал именно его.

С тех пор я летаю спокойно. Потому, что знаю – от судьбы не убежишь. Но все равно –

не люблю. И, наверное, поэтому опять лечу. И опять у меня не было выбора.

А, казалось бы, все совсем просто. Просто, сказать «нет»! Просто, улыбнуться. Просто, положить трубку. И больше не поднимать по этому номеру телефона. Поставить запрет.

И совесть бы успокоилась, наверное, скоро… Гнусный характер. Опять…

Позвонил приятель. Вернее, раньше он был моим другом. Вернее, ДРУГОМ! Но расстояние - он живет в Киеве, время – мы не виделись много лет, заботы – он очень крупный бизнесмен, другие друзья, болезни – у него очень больна жена - превратили нас

в приятелей.

Игорь давно звал меня к себе. Он предлагал мне любой вариант – приехать в гости на день, на ночь, на месяц. Напиться или просто погулять по столице православного мира. Звал переезжать насовсем. Квартирой, машиной, работой, общением на любом уровне

обещал обеспечить. При всех своих возможностях и связях он был необыкновенно одинок.

И надеялся, что я как-то смогу помочь этому одиночеству.

Но дело было даже не в том, что я не могу жить без Львова. Львов - мое второе \а может быть и первое \ сердце. Я приехал во Львов из жаркой, пыльной, суматошной Одессы однажды ночью, в начале мая 1961 года девятилетним ребенком. И, когда утром я проснулся в непривычно огромной комнате с паркетными полами и подошел к окну на всю стену, открытому настеж прямо в алеи мокрого парка, я сразу понял, что ни раньше, ни потом, никого и никогда я уже не смогу полюбить больше, чем этот дождливый, ароматный, древний, таинственный город. МОЙ город!

У меня, вообще, в силу некоторых обстоятельств, есть возможность жить где угодно.

А я и пробовал раз двадцать. Не могу!

А, кроме того, я патологически, даже, вернее, можно сказать, физиологически не выношу «халяву». Самое большее, что я могу себе позволить за чужой счет – выпить рюмку водки. И то, всю оставшуюся жизнь буду чувствовать себя должником. А я это чувство в себе не переношу. Именно поэтому же я никогда не вру. Ну, разве что, могу сказать не всю правду. Меня убивает сознание того, что мне придется потом слюняво извиняться и, опуская блудливо глазки, просить прощения. Причем, чаще всего за то, в чем я не чувствую себя виноватым. Я не могу продать что угодно дороже, чем купил.

Я даже школу никогда не прогуливал. И в самоволки не ходил.

Поэтому я и не позволяю себе никогда попасть в зависимость от кого бы то ни было. Конечно, это не касается зависимости от детей, родителей и близких людей. Но, даже тут я всегда стремлюсь сохранить максимум свободы.

И вот, в итоге, мы стали с Игорем почти просто знакомыми. Телефонными.

А я сидел с Игорем. Три с половиной года. Он, по масти, был бандитом. На голову выше меня. Хотя, уложить мог таких шестерых. И лет на пять младше. Однажды он спас меня. Даже не знаю от чего. Сейчас невозможно сказать. Но, не исключено, что от смерти. И, однозначно, от многочисленных увечий. Такой тип людей, как я, на тюрьме называли фраерами. То есть, я не был ни мокрушником, ни блатным, ни вором – самые высокие ступени в тюремной иерархии. Но и ни насильником, ни трубалетом, ни, тем более, козлом или сукой я тоже не был. Статьи у меня были достаточно тяжелые, что уже вызывало уважение у братвы. Так что, при наличии достаточной воли, смекалки, мужского характера и удачи, я вполне имел право расчитывать на некоторый авторитет.

Ко времени моего появления в общей хате \ камере \ 8-9, паханом, как это положено, был вор Володя. 140-ая статья. Прокурором у него был веселый бандит и садист, тоже Володя. А палачом – убийца и дебил, огромный Степа. Про себя я называл его Квазимодой. В исполнении приговоров, назначенных прокурором, он мастерски исполнял удары по всем задним частям тела литой пятикилограммовой лаптей, неизвестно с кого и когда снятой. А, если надо было бить серьезно, бил с нескрываемым удовольствием и до полусмерти.

…Наступал Новый 1983-ий год. Состав в хате на 29 человек полностью поменялся. И под вечер 31-го декабря, как в издевательство, хотя и на счастье для него, выпустили по Брежневской амнистии очередного пахана – валютчика \как и меня \ Андрея. Но хата не может быть без пахана. Свято место, как говорится…Это ведь государство в миниатюре.

По возрасту, да и по сидимому сроку, старшим был я. Но в блатном мире сроки и возраст значения не имеют – только авторитет и воля. Харизма – можно сказать. Но я был уже стольником – это элита камеры: 5-6 человек. Стольники, имея непререкаемый авторитет кушают свою баланду и дачки \ посылки \ остальной братвы, за небольшим столом, как белые люди, в то время, как остальные сидельцы принимают убогую пищу, ютясь на своих нарах.

Итак, пробило 23 часа 31 декабря. 33 человека, как мертвые лежали, на своих нарах. Хата была переполнена. Никогда не видевшие побелки черные мохнатые стены были изуродованы грибком, временем, окружающей бедой и поглощали звук не хуже самой лучшей изоляции. Спали по очереди и по двое - валетом. А шесть человек сидели за столом.

До нолей часов Нового года в хате должен был быть пахан. На столе была разложена нехитрая новогодняя снедь из дачек: колбаса, яблоки, сало, халва, белый хлеб, сигареты.

Сварили на газетах жженку из сахара. Молча поели. Хата замерла.

За столом сидели четыре матерых молодых бандита, один убийца и наркоман из Стрыя. И я. Хозяином не собирался быть только я. Они все хотели. Это авторитет на всю оставшуюся зоновскую \ и не только \ жизнь. И я видел, сговора быть не могло. Ни один из них не согласился бы быть прокурором или палачом у другого. Тем более, что они все были из разных, причем враждующих между собой городских группировок.

И стало вдруг очень понятно, просто очевидно, что, если через пять минут не появиться, как сейчас говорится, лигитимный пахан – начнется резня. У всех были заточки и мертвый блеск в глазах. Молнии летали в затхлом холодном воздухе в полной тишине. Хата не отапливалась с начала зимы. Даже воды не было.

…И тогда я встал. Взял в руку кружку с жженкой: «Ну что, пацаны, подняли! В жизни не думал, что буду праздновать Новый 1983-ий год паханом на тюрьме. Поздравляйте!»

Мороз пробил по коже и вылился холодным гнусным потом. Мне вдруг это почему-то напомнило выборы в Сикстинской Капелле одного «папы» в средние века.

Я был в три раза меньше самого мелкого из них. И, мне показалось, что в этот миг пять пар глаз просто вывалятся на стол от изумления. И еще, я никогда не слышал такой тишины в присутствии, более чем, тридцати человек. Ни у кого ведь даже мысли не было про меня. Слышно было, как косточки пальцев захрустели на заточках. Прошла почти минута. Я все стоял. И тут встал Игорь. Он еще полубезумно смотрел на меня, но уже, кажется, начинал понимать и улыбаться. Он был умный. И, кроме того, самый здоровый.