-Что пьешь?- спросил Игорь. – Завтрак будет позже.

-Ты же знаешь, утром - только лимонную воду с медом. А, вообще, я не завязывал, если ты об этом.

По лестнице сверху сходила Таня. Игорь любил ее всю жизнь, по-моему. Еще в школе они были вместе. Она ждала его и из армии – он служил в морском десанте еще при Союзе, из тюрьмы, из вечных непоняток, в которые он поначалу постоянно попадал. Из больниц, из нищеты, из богатства, которое иногда тяжелее нищеты. Он знал, видел и понимал все это и платил ей той же монетой. Я не думаю даже, что после свадьбы \они расписались сразу после его освобождения \ у кого-нибудь из них был адюльтер. И не представляю, что когда-нибудь они объяснялись в любви. Надобности не было. Это была тихая, глубокая внутренняя нежность, которая совершенно не нуждается в словах. Им даже смотреть не надо было. Это был как раз тот случай, когда два человека являются одним целым и друг без друга никогда не бывают, даже на расстоянии.

И все же, несмотря на все возможности Игоря, Таня была очень больна. Ее болезнь не лечилась и не доставляла бы очень больших хлопот, если бы не вызывала у нее тяжелейшие депрессии, из которых ценой неимоверных усилий и страданий с обоих сторон Игорь выводил ее. Он болел вместе с ней. А она только поэтому и хотела жить. И жила с трудом.

-Здравствуй, дорогой!- Таня подошла и поцеловала меня. Тех немногих людей, которых она любила, она целовала при встрече, причем именно в губы, если это был мужчина. Легко и нежно, касаясь при этом щеки ладошкой. В начале нашего знакомства я комплексовал и стеснялся, но привык, увидев, как улыбается при этом Игорь. Сам-то он не мог себе этого позволить.

Таня отошла к камину, налив себе бокал сока и села в кресло спиной к нам. – Очень хорошо, что ты приехал. – Сказала она, не оборачиваясь и больше не говорила. Игорь тоже молчал, стоя у стеклянной почти невидимой стены, перед которой мокли в сером дожде реликтовые сосны.

Молчание не давило нас – мы слишком давно и хорошо знали и любили друг друга. Но пора было определиться. Я видел, что они оба страдают. Дом был наполнен серой тяжелой энергией. Она вытекала из Игоря с Таней, витала и давила кругом. Я поставил бокал на стойку и повернулся к свету.

- Ты уверен, что я смогу это сделать? – Игорь бы не вызвал меня просто посочувствовать и поплакаться, что бы там у него не произошло.

-Кроме тебя некому! Присаживайся. – Он бросил курить уже давно, я тоже. Так что, некоторое время мы сидели молча, глядя на стену усиливающегося бесшумного дождя.

- Ты помнишь мою Катю? – Все тело у меня свело судорогой. Холодом повеяло.

- Катеньку похитили?- Проскрипел я задеревеневшим языком. Я любил Катюшку, наверное, не меньше их самих и знал еще до рождения.

-Да нет же, Сережка! Нет! Расслабься. Сумасшедшие и самоубийцы, слава Богу, пока не ходят по моим дорожкам. – Он даже улыбнулся.- Как ты подумал такое? Все гораздо сложнее. – Он помолчал, перестал улыбаться и продолжил.- Ты знаешь, Катенька выросла замечательным человеком.. Она умная, светлая, чистая девочка.. Мы объездили с ней весь мир. И ни в чем, никогда я не ограничивал ее свободу. Ты ведь сам, помнишь, учил меня, что каждый человек обязан получить рано или поздно свою кучу дерьма. И только через много лет и трудов определиться – превратить ли это дерьмо в удобрение, чтобы в конце концов оно стало золотом или въехать в него по уши и самому стать дерьмом.

Я, правда, лет с тринадцати приставил к ней топтуна, но с категорическим условием, вмешиваться только в случае прямой угрозы жизни. И, представляешь, она, попробовав все, проскочила мимо. И двигаться пробовала пару раз, и подкуривала шмаль, и мальчик из блатных у нее был. Даже, как –то напилась с ним в четырнадцать до зеленых соплей. И ничего не пристало. Светлой осталась. Просто пробовола себя. Смотри, как рисует. - Я еще , когда зашел в салон, обратил внимание на целую галерею работ в светлых тонах, написанных в стиле фэнтэзи и Дали, но не было возможности рассмотреть внимательно. Хотя и издали было ясно - писал мастер.

-Это старые работы! Последние на выставке. – С явной гордостью продолжал Игорь. А Таня все не шевелилась, неподвижно глядя в огонь камина.

- В апреле, как раз перед Пасхой, собрались праздновать ее семнадцатилетие, окончание школы, серебряную медаль – представляешь! Уже был решен вопрос о ее дальнейшем обучении в Сорбонне. Подходит как-то вечером Катерина, а ты знаешь, я ее совсем не балую – вот это все – она сама, даже Францию. Но и в черном теле не держу. «Папа,- говорит - сделай мне подарок! Я давно мечтаю съездить на Восток! Отпустишь?»

«Да какие проблемы, дочь? Скажи, сколько надо денег, какие визы и едь! Хочешь, секьюрити с тобой снаряжу, хочешь - сама.» – « Да, нет, папа! Охрану не надо. Я хочу с друзьями поехать. Ты их знаешь.»

Действительно, у нее четверо друзей – два мальчика и две девочки. Не пары, а просто – все вместе. Я дал каждому по несколько разных кредиток, оформил визы и отправил. Единственное, что просил – звонить почаще. Они и звонили. И все было прекрасно. Индия, Непал, Тибет, еще откуда то…

А потом они приехали. Но только четверо. Пришли ко мне. Гривы опустили. Молчат. Кредитки оставшиеся суют. Я думал, убью их… А тут звонок - Катя звонит: « Папочка! Не переживай! Все хорошо! Ребята не виноваты. Я сама решила немного задержаться. Порисую, подумаю…Только, пожалуйста, не вздумай вынимать меня отсюда насильно. Я сама определюсь. Тут очень интересно.» - Игорь даже зубами заскрипел. – Ты понимаешь, она до сих пор звонит, правда, редко. А я даже не могу определить, откуда. - Он, явно сдерживаясь, забегал вдоль всей залы, чуть ли не ломая руки. Таким я даже представить его не мог.

-Ты помнишь, Серега, предложение, которое когда-то нам сделал Левко! Помнишь?

Я удивленно поднял голову и встал. Помнил ли я это предложение? Конечно, помнил. Вообще-то, Левко был очень мутной рыбой. Самой мутной, что я знал.

Мы сидели с ним еще в СИЗО. И его грели с самого начала. Там ему и погремуху подогнали – Левко. Он уже тогда – в начале восьмидесятых ни слова не говорил по-русски. И не, чтобы нацик был – просто принципиальный. Сидел он по хулиганке. Но на баклана не был похож. Да и, вообще, казалось, что он просто приглядывается к каждому, ни с кем плотно не знакомясь. Потом исчез. Думали, на другую зону кинули. Так бывало. Многие считали его стукачем. Но законов тюремных он не нарушал, гретым делился по-братски и никуда не лез. Так что, никаких предъяв никто не мог ему обьявить.

Мы сидели с Игорем в кафе и уже в который раз обмывали свободу. Я только-только откинулся. Игорь чуть раньше – срок у него был меньше и мы еще не устали гулять. Выпив очередной раз, я рассмеялся. Игорь за мной. Снова вспомнилось.

Если вся история моего сидения была трагедией и драмой, то уж история освобождения была настолько комедийна, что описать ее мог бы только Джером или Рязанов. Но я попробую.

Когда я отсидел две трети строка, пришло время подавать документы на УДО – условно-досрочное освобождение. И, при наличии отличных характеристик \ совсем, кстати, не дешевых \, и отсутствия залетов, можно было надеяться на это самое УДО.

Отрядный привез меня и еще троих пацанов в Николаев рано утром, до начала работы. В суде заседала пресловутая, на весь пенитенциарный мир известная Цапиха. Толстая, обрюзглая, совсем, кажется, не молодая баба. Взяточница, матершинница и пъяница. Мое дело разбиралось последним и, быстренько отправив назад в зону троих ребят, сидевших огромные аварийные срока, прокурор извлек мое, совсем не тонкое, уголовное дело.

Честно говоря, я, практически, был уверен в успехе. Но привычка, за последние годы, критически относиться к подаркам жизни, сдерживала мой оптимизм. Прокурор, про себя, начал просматривать дело и, по мере того, как чтение продолжалось, я все более четко понимал, что я опять попал…

И вдруг, еще не поднимая головы, он заорал. Он орал так, что со стороны можно было подумать, что под столом его неожиданно схватили за яйца.