Проснулся поздно и, приняв душ с джакузи из розовой воды, заказал завтрак. Но тут уже не рисковал и говорил в телефон по-английски.

Три дня я бродил днем по храмам, в которых меня уже узнавали и издали – внутрь европейцев не пускали, приветливо сложив руки на груди, кивали головами. Особенно запомнилась мне площадь Дурбар с королевским дворцом и Ступой – огромным круглым памятником искупления грехов.

Машин здесь – в центре почти не было, только повозки. А ночью пытался развлекаться. Хотя в одиночку мне это не доставляло особого удовольствия. Да и, вообще, я - не большой охотник к настольным играм и дешевым и дорогим кабацким радостям. «Рай для нищих и шутов…» - не зря пел Володя Высоцкий. Туристов здесь было море. И оно, как везде и положено, шумело. Причем, все было в соответствии со стереотипами, навязанными нам телеведущим Синкевичем и родным кинематографом. То есть, итальянцы ходили большими семьями и орали громче всех, ничего, кстати, не покупая. Англичане чопорно и важно корчили из себя лордов. Японцы пикали, улыбались и фотографировали. Жлобов-французов, вообще, не было видно. Русские напивались, дрались со всеми и покупали все подряд. Но самыми классными туристами были немцы. Они и ходили семьями, и покупали все подряд, и фотографировались.Но, когда они напивались, а пили они тоже здорово, они совсем не были агрессивны, а наоборот, садились где попало, обнимались со всеми подряд и, раскачиваясь, пели свои, чаще всего, бравурные крестьянские песни-марши. Они почти всегда улыбались, были здоровы, веселы и смелы. Может быть, немного чересчур правильны. Да! Забыл американцев. Их было не очень много. Но те толстые, которые были, постоянно что-то жрали и запивали колой. И делали вид, что ничего им не интересно и не нравиться. Они были гнусные снобы, впрочем, как и англичане. Не исключено, даже наверняка, где-то есть нормальные американцы, но они, очевидно, сидят себе дома и строят свой, набивший аскому всему миру, капитализм.

Меня везде принимали, почему-то за итальянца, отбившегося от семьи и не лезли с предложениями всяких местных чудес. Ведь итальянцы знают и всем рассказывают, что самые чудесные чудеса есть только в Италии…

Часть вторая.

Полет второй.

Храм я нашел к середине четвертого дня, когда мне уже совсем поперек горла стали все местные и дневные, и ночные красоты и заманухи. Как будто повинуясь чьему то зову, пошел за город. Просто, стоя посередине какого-то храма и, разглядывая огромного лежащего толстого Будду, вдруг резко развернулся, вышел на улицу и пошел прямо. Храм, где я зевачил, был почти на окраине, но мне понадобился еще час, чтобы оказаться в одиноко растущей среди зеленых холмов оливковой роще. Деревья были старые, толстые и очень высокие. Я еще никогда не видел таких больших олив. Под ногами была уже немного привявшая невысокая трава. И, не сопротивляясь внутреннему зову, пошел по неширокой, еле видной, не пыльной тропинке вглубь. Там так легко дышалось и совсем не было жарко.

Посередине рощи оказалась поляна и в центре ее стояло… Даже не знаю, как назвать. Храм – не храм, дворец – не дворец. Наиболее корректное сравнение было бы, конечно, с Парфеноном. Но колоны Парфенона были фигурные, на мраморе резьба, кругом фигуры богов и зверей. Да и греческий храм был прямоугольный, немного больше и стоял на холме-Акрополе. И был разрушен почти.

Здание, которое открывалось при выходе из чащи, стояло на мраморной площади, издали производило впечатление детской игрушки и к нему со всех сторон вели белые мраморные ступени. Вообще, оно, после обхода вокруг, оказалось абсолютно симметричным. Совершенно белым и целиком выложенным мрамором. Это было идеальное архитектурное сооружение.

Я специально измерил шагами его длину и ширину – они равнялись приблизительно ста или больше метрам. И высота была, по моим оценкам, метров шестьдесят. Это был огромный белый куб. Но вокруг него, по всему периметру, как в Парфеноне, шла белая колоннада. От ступенек до самого карниза. Колоны были совершенно круглые и тоже мраморные. Причем, на них не было видно стыков между блоками. Казалось, каждая колона была высечена целиком. Карнизы наверху тоже были гладкие и огромные. Без резьбы, без узоров, принятых в античных строениях. Без скульптур и рисунков.

Внутрь храма вело четыре входа - по одному с каждой стороны и они тоже были необычными. Казалось, что каждую стену, через середину, пронизывает узкая трещина. Это были не ворота и даже не двери. Снизу, до самого верха – до карниза, зияла черная дыра очень правильно расчерченная, такой ширины, что в ней с трудом могли бы разойтись два совсем не толстых человека.

Вокруг всей внешней площадки были, как будто разбросаны, люди. Их было не много. Все они сидели на траве в роще или на ступенях лицом к храму и медитировали. Создавалось ощущение, что они все ждут приглашения непонятно от кого и куда. И, в ожидании, молятся или размышляют. Но входы были открыты, да и не могли закрываться – дверей не было – просто черная пустая щель на белой стене. Увидев людей, сидящих вокруг колоннады, и в роще, которые, кстати, совершенно не все были индусами - среди них были представители всех рас, цветов кожи и верований – были даже какие-то непонятные белые европейцы по пояс голые и с огромными крестами на груди, я подумал, что, наверное, нет здесь места для меня. Ничего тут не понимаю. Но, постояв довольно долго, несколько раз обошел непонятное здание и никто не то, что не запретил мне, но даже не взглянул в мою сторону. И я решился. Не уходить же теперь.

Поднявшись по совсем невысоким ступеням, подошел к восточному входу, сторону определяя по солнцу и резко обернулся. Никто нигде не пошевелился и не изменил позы. Никто не произнес ни слова. Но все смотрели на меня! Вот как!..

Я стоял у самого входа, еще даже не заглянув внутрь, спиной к нему и не знал, что делать. Хотя, если честно, уже на сто процентов чувствовал, что, если мне никто не помешает, зайду. Или я не казак!

И я вошел! И никто мне не помешал.

Вообще-то, я человек творческой профессии. У меня достаточно хорошо развиты фантазия и воображение. Я много ездил и бывал в достаточно интересных местах. Но то, что увидел внутри, не то, что не видел нигде, я бы и представить себе не мог. Даже в самом удивительном сне.

Проход, казавшийся снаружи черным, оказался совершенно белым, тоже мраморным высоким узким коридором. Причем, по мере движения по нему, стены становились все ниже и, в конце концов, я вышел в зал. Хотя, даже не знаю, можно ли это помещение назвать залом.

От центра, в четыре стороны расходились белые мраморные ступени приблизительно метровой высоты. Они напоминали сиденья для великанов на стадионе или, даже скорее, в древнем амфитеатре. Но тут ступени были выше шире и расходились не амфитеатром, а каждая сторона – к своей стене. Причем, совсем немного не достигая потолка. Да тут и потолок был тоже совсем необычным. Середина его была вырезана и над круглой дырой снаружи, на высоте около метра или больше, висел золотой диск непонятной толщины. Дырка в потолке была диаметром метров тридцать, но диск, висящий над ней, был, казалось, немного больше. Поэтому наружный солнечный свет беспрепятственно проникал в помещение и хорошо освещал его. И, опять таки, в случае дождя внутренность храма была защищена. Но изумительно было совсем не это. Диск именно висел над крышей. Он был хорошо виден и не было заметно ни одной подпорки, держащей его. Казалось, это золотое облако висит в каком-то поле.

И все равно, самое удивительное было не это. Посередине зала, там где квадратом заканчивались ступени, ниже уровня входа, был расположен квадратный бассейн, дно которого, даже неизвестно на какую глубину, было усыпано самыми разными монетами и брелками. Чистая прозрачная вода этого бассейна доходила до подножия ступеней. А в центре водоема стоял круглый фонтан. Совершенно гладкий, тоже из белого мрамора, диаметром около пяти-шести метров. И из фонтана толщиной, казалось, в микрон вытекала вода. Но вытекала она такой тонкой струей потому, что в этом фонтане лежал огромный, диаметром метров восемь-девять черный гранитный, наверное, шар. Самое потрясающее был даже не световой контраст, не то, что было подобрано давление, позволяющее воде вытекать из–под этого колосса одновременно и равномерно со всех сторон, а то, что он и края фонтана были обработаны и отполированы с такой потрясающей точностью и гладкостью, что шар медленно и, казалось, невесомо вращался в этой прозрачной струе. Он просто плавал в ней и был полностью мокрый. Ни одна струйка не брызгала из плавно выливающегося по всему периметру потока.