В десяти метрах от дома стояла телефонная будка. Я набрал номер своей квартиры. Трубку подняла мама.

—Мама! Я уезжаю в срочную командировку. Меня, наверное, долго не будет. Не волнуйся! — Сам не зная зачем, сказал я и, не ожидая вопросов, повесил трубку. До угла, за которым был магазин, было метров пятьдесят. Я медленно шёл вниз. Холодные струи потоками лились по телу. Фонари, почему-то, вдруг погасли. Где-то скрипнула дверь. По пересекающей улице пронеслась одинокая машина, отчаянно сигналя. Захотелось обернуться. Как будто, позвал кто-то. Я напрягся. И в этот момент страшный удар обрушился мне на голову.

На секунду, или больше, я потерял сознание и окончательно так и не пришёл в себя. Уже на земле я, как сквозь сон, чувствовал, как меня били, били, били. Боли почти не было, только мерзкое отвратительное ощущение чужой тупой, жестокой ярости и собственного жалкого бессилия. Потом моё тело куда-то тащили то за ноги, то за руки. И когда, наконец, бросили я окончательно отключился, успев перед этим подумать: “Час прошёл!”

Я пришёл в себя в больнице на третий день. У кровати сидела мама. Глаза её были красны и припухши. Потом ещё две недели я не мог ни говорить, ни ходить. Только думать. Но было бы лучше, если бы я не мог и этого. Всё тело болело какой-то деревянной болью. Только с каждым днём вместо того, чтобы затихать, она становилась всё острее. Я лежал в гипсовом корсете — были сломаны чуть ли не все рёбра - и был похож на снежную бабу, только синего цвета. Лицо отекло и кровило из всех дырочек. Всё остальное было замотано бинтами.

Но всё всегда кончается. На исходе второй недели я смог, наконец, встать. Попробовал ходить — получилось. Никого рядом не было. Я осторожно снял бинты. Натянул потихоньку джинсы, со стонами влез в майку. Кроссовок не надел, пошёл в тапочках. Кружилась голова, тошнило. Была такая слабость, что вряд ли я поднял бы стул. Больница находилась при мединституте и была в десяти минутах ходьбы от моей цели. Но добирался я полтора часа.

Вот и знакомый подъезд. Но как же высоко этот чёртов третий этаж. Когда то за секунду взлетал. Когда это было... Господи, кто же это так высоко звонки прибивает. Никак не дотянуться, корсет мешает.

Шаркая тапочками, кто-то, не спеша, подошёл к двери и она начала тяжело и медленно открываться. Что то со зрением случилось и я не сразу увидел, что на пороге стояла Инна. Она была в белом махровом халате до пят. Волосы собраны в узелок на затылке. Взгляд угрюмый, подозрительный, холодный.

—Вы к кому? — недобро прошептала она, мельком взглянув на мои ноги в больничных тапочках. И вдруг — лицо начало меняться, как небо после утреннего дождя. Глаза засияли, засверкали, запели. Рот раскрылся, готовый закричать от радости и ужаса.

—Т-с с! — Приложил я палец к губам. — Я за тобой! Ты готова?

—Да! Да! Я готова! Готова! — И вдруг она отшатнулась, как бы поняв, наконец, что-то. Любимые черты искривились гримасой боли. — Боже, что они с тобой сделали! Сволочи! — Она бросилась ко мне, пытаясь обнять, но тут же отдернула руки, наткнувшись на гипсовый корсет. — Подонки! — Слёзы потекли из глаз. Она осторожно взяла мою руку и начала целовать её.—В тот вечер я выскочила через полчаса. Знала, что ждешь. Сама удивилась, что отец не заметил, как я мечусь. Он всегда всё чувствует. Спустилась, а тебя нет. Я оббегала весь район. Полночи проходила по улице вверх-вниз. Всё боялась тебя пропустить. Казалось, вот-вот ты появишься из-за поворота. Но потом решила, что ты испугался и сбежал. И всё равно сидела на ступеньках до утра. — Она даже застонала от злости. — И тогда отец пришёл. Такой хороший, добрый. Взял меня на руки, отнес в постель, раздел. Малиной напоил. “Ну вот, — говорит, — всё и решилось само собой. И правильно. Зачем он тебе нужен? Трусишка!” Я даже не спросила, откуда он всё знает. Негодяй! — Её глаза сверкнули от гнева и ярости. — Прости меня!_— Она помолчала, тоскливо глядя мне в изуродованное лицо.—Что же ты тут стоишь? 3айди! — Мы зашли в коридор. — Ты знаешь, мне после этого всё стало безразлично. Я ничему не противоречила, ни с чем не спорила. Отупела как-то. А он принял всё, как согласие. Уехал в Ригу за женихом. Вот! Взгляни на невесту! — Она грустно развела руки.

—Инна! Пошли отсюда. Нам нельзя задерживаться. Это последний шанс. — Мне стало немного легче около неё, но не покидало гнетущее чувство тревоги. — Сними этот халат и идем. - Инна заметалась по коридору.

— Да! Да! Сейчас. Минуту. — И выскочила в комнату. Было слышно, как она носится по квартире, что-то негромко судорожно напевая. Через пять минут Инна появилась одетая, опять сильная и уверенная в себе. — Возьми это! — Сказала она, натягивая куртку и всунула мне в руку небольшую кожаную сумочку. В эту секунду страшный удар потряс коридор. Входные двери, не закрытые на ключ, чуть не слетев с петель, ударили меня, отбросив к другому концу коридора. В узкий проём, толкая и давя друг друга, один за другим вваливались милиционеры с оружием, собака и ещё кто-то. Несколько профессиональных ударов, смягчённых частично гипсом, обрушились на меня. Боли я уже не чувствовал. Руки выломали назад, но так, что сумочка осталась зажатой в пальцах, развернули лицом к стене, согнув в три погибели, и обыскивали. Милицейский капитан с лошадиной физиономией, раздвинув плечом рядовых, сидевших на мне, обернулся к двум гражданским мужичкам, входившим в дверь.

—Попрошу свидетелей обратить внимание на это! — Он выдернул из моих онемевших пальцев сумку и раскрыл её. — Пожалуйста! Документы, деньги. Драгоценности! — Торжественно и театрально заключил он, порывшись внутри, и доставая из глубины какие-то золотые побрякушки. Всё это заняло пятнадцать секунд. Что-то говорить было бесполезно. Я молчал, еле удерживаясь, чтобы не потерять сознание. И в этот момент, наконец, истерично заголосила Инна. Она была в шоке от неожиданности, возмущения и ненависти. Пытаясь что-то объяснить, она хватала этих подонков за руки, бросалась на них, не обращая внимания на ощетинившуюся собаку.—У, сука! До чего девушку довел. Ворюга! Бандит! — С нескрываемой ненавистью прорычал капитан, перекрывая своим басом крики хозяйки.— Выведите её и вызовите скорую. — Инну почти подняли и навесу уволокли в квартиру, откуда было слышно, как бессильно она бьётся и кричит. Офицер повернулся и изо всей силы, с удовольствием ударил меня кулаком в лицо и тут же ногой в пах. Знал, что на груди гипс.

На этот раз я пришёл в себя в камере следственного изолятора. Какой-то заросший щетиной дядька смачивал мне лоб мокрой, грязной тряпкой и пытался влить в рот разбавленное молоко. Я немного глотнул и очнулся.

—Сколько я тут? — Еле ворочая языком, спросил у сокамерника.

—С вечера, браток! А уже обед. Кушать будешь? — Сочувственно поддерживая, товарищ по несчастью осторожно покормил меня кислым жидким супчиком, поел сам и, уныло покачивая головой, закурил. — Не расстраивайся, братка! Всегда так не будет!

* * *

Суд состоялся очень скоро. Это было справедливое и гуманное судилище. 143, 118-ая, 140-ая и ещё куча других статей предусматривали хором заключение до пятнадцати лет. Но добрый дядя учел мою молодость, несудимость, характеристики и т.д. и дал минимум.

Уже через два месяца меня везли в “Столыпине” на новое место жительства в Рафаловские каменоломни. Три с половиной года общего режима в этой зоне могли убить любого. Любимым выражением начальника лагеря, садиста и негодяя, было: “Я плевать хотел на вашу работу. Мне нужны ваши мучения!” Страшная была зона.

Мама не сразу узнала, когда меня привезли на суд. А после первого года работы в карьере меня не узнал бы и Господь Бог. Люди, работающие там, ходили, как тени в аду и, даже самые молодые были похожи на измождённых больных стариков. Чтобы немного отдохнуть, и попасть в тюремную больничку, здоровые ребята просили товарищей сломать себе какую-нибудь кость, руку или ногу, ломом. А, если не получалось, имитировали самоубийство — хоть ненадолго, но на несколько дней ложили.