У меня всё ещё страшно болела грудь. Рёбра и старые побои никак не хотели заживать. Лицо было искалечено. Дёсна кровоточили. Постоянное махание молотом и кайлом не давали прийти в себя. Началось кровохарканье. Я чувствовал, что умираю и постепенно безразлично затухал.

И, вдруг, всё изменилось. На исходе первого года меня перевели санитаром в тюремную больничку. И это было равносильно тому, чтобы воскреснуть из мёртвых. Ещё через неделю ко мне подошёл отрядный и, не глядя в глаза, угрюмо посоветовал писать заявление на УДО — условно досрочное освобождение.

Я понимал, что на свободе что-то произошло. Мне роют капкан. Но заявление, всё же, написал и через месяц был на “химии”. Больше того — на “химию” меня отправили почти во Львов, домой. Часть дороги назад везли в “автозаке” — в воронке. Я чувствовал дыхание родного воздуха и оживал.

Моя бригада работала в лесу, в тридцати километрах от города, на строительстве водонапорной станции. Закрывали бетоном ручеёк, где когда-то произошло явление Божьей Матери. Это место было местной святыней и родные власти, как всегда, оперативно отреагировали на проявление духа.

Ребята из бригады знали, что такое Рафаловка и щадили меня. Я не таскал бетон и не долбил мерзлую землю, а делать опалубку и другую не очень тяжёлую работу было наслаждением. Постепенно я приходил в себя и к концу весны выглядел почти прилично. Даже поправился немного. Лесная волшебница-весна оживила тело, память, желания и с каждым днём вливала новые силы в истощённый организм.

Я с восторгом наблюдал, как из-под снега тихонько сначала возникали первые полевые и лесные цветочки, потом вторые, потом третьи. Потом весь окружающий мир покрылся невиданным раньше небывалым разноцветным ковром из самых разных цветов и трав. Необыкновенные запахи летали в воздухе, как следы эльфов и фей. Птицы распевали свои весенние песенки на все голоса. И только десяток каторжников в чёрной одежде долбили день-деньской скалу у подножия лесной горы. Посмотреть на нас иногда приходили косули, лани. Зайцы и белочки постоянно прибегали проститься с умирающим источником и осуждающе смотрели на то, как грязные, усталые люди, непонятно зачем, ожесточённо зарывают то, что с сотворения мира было радостью для всего леса.

Однажды, в конце мая (нас привозили рано утром и мастер ещё не приезжал), я лежал на мягкой душистой траве. Вокруг головы ароматным веночком стояли высокие кучерявые стебельки, расцвеченные красными, синими, жёлтыми маленькими цветами. Высоко в небе парил коршун. Где-то рядом квакала лягушка и куковала в лесу какая-то пичуга. Я блаженно закрыл глаза и подумал, что если где-то и есть Рай, то он вот такой!

Что-то зашуршало совсем рядом. Наверное косуля пришла, подумал я и осторожно перевернулся набок. В десяти метрах от меня, за деревьями, пригибаясь и прячась, выглядывал человек. Он внимательно всматривался в, копошащихся среди бетонного бедлама людей, явно кого-то выискивая. Я прижался к земле, трава почти покрывала меня, и начал следить за незнакомцем. Густая тень огромной липы хорошо скрывала его лицо. Но и ему, очевидно, было плохо видно. Он выглядывал всё больше, снова пригибался и явно нервничал. Наконец, не найдя того, кого искал, он сделал небольшую перебежку поближе к стройке и в тот момент, когда между нами оставалось всего три метра, я узнал его. Сердце колотилось, как зайчик в силках. Одна только мысль застряла в мозгу: “Вот она, смерть моя прячется!”

Но это был Гена! Мой Генка! Только теперь стало понятно, почему он никак не мог кого-то найти. Он искал меня. Остановившись на секунду, старый дружище решил пробежать ещё немного и наткнулся на подставленную мной ногу. Падая, он заматерился своим зычным басом и я тут же зажал ему рот. В испуге бедняга отпрянул и начал судорожно сопротивляться. Глаза бешено завертелись. Он с ужасом смотрел на мою чёрную кепку, ожидая, видимо, предательского удара кинжалом в бок от подлого зека. Ну никак не хотел он узнавать меня. Наконец, я навалился ему на грудь, отодвинул лицо, как мог дальше, не переставая зажимать рвущийся в крике рот. Другой рукой снял кепку со стриженной головы. Однажды, ещё в армии, Генка видел меня стриженным.

—Ну! — Прошептал я. — Ну! Узнавай, чертяка! Генка! Дружище!_— И тут, наконец, он узнал мой голос. Даже я не ожидал такой реакции. Он замер на секунду, глаза расширились и из них брызнули слёзы. Порывисто обнял меня и что-то забормотал. Так мы и лежали минут десять, обнявшись и плача. Наконец, Гена взял себя в руки. Лежа, он отодвинулся от меня и ещё раз внимательно всмотрелся.

—Лады! Всё. Включаем тормоза. Времени в обрез. Дело есть! Пошли потихоньку в лес, дружище. - Мы, стараясь быть незаметными, отползли к деревьям, спустились с небольшой горки к маленькому лесному озеру и присели на заросшем камышом и лилиями берегу. Гена порылся в куртке и вытащил из внутреннего кармана журнал, в котором был завернут конверт.—Это передали тебе. Возьми!

—Кто? — Я удивлённо взял письмо и внимательно осмотрел его. На лицевой стороне стояло одно только моё имя.

—Не знаю! — Я удивлённо посмотрел на товарища. Он пожал плечами. — Приехал на чёрной “Тойоте” какой-то парень лет двадцати. Всунул в руки конверт и тут же уехал. Даже не спросил, или я — это я. - Конверт был запечатан. Я осторожно разорвал его и обомлел. Как будто прошлое вздохнуло мне прямо в лицо. Из конверта пахну’л такой знакомый, такой родной и любимый аромат... Лучшего пароля нельзя было придумать. Забывшись, я прижал на минуту листок к губам и вдыхал такой нежный, казалось, навсегда забытый запах. Не сразу я смог подавить волну нахлынувших эмоций, нервы расшатались, чтобы взглянуть на мелкий красивый почерк. Текста было совсем немного:

“Родной мой! — Писала Инна. — Скоро мы будем вместе! Вот уже полгода, как я сбежала от отца и живу в Крыму, у своих друзей. Я знаю, где ты. Это письмо, через надёжного человека, получит твой Гена и передаст тебе. Как только получишь его — поспеши! У меня всё готово! Есть деньги, документы и билеты для нас обоих в круизный рейс по Средиземному морю. Здесь нам оставаться нельзя. В одной стране с моим отцом жить невозможно. В Италии у меня есть знакомые. Они смогут переправить нас в Австралию. Там эти бандиты нас не достанут. Будь внимателен! Каждый день с двадцатого по тридцатое мая я буду ждать тебя в Ялте, в баре, на крыше “Дома торговли” с 14.00 до 16.00. Поспеши! Да хранит тебя Господь и моя любовь! Инна”.

В конверте было ещё десять купюр по сто рублей и маленькое фото. Прочитав послание, я быстро спрятал его в нагрудный карман и вскочил. Как будто бы и не было этого кошмарного года, больниц, судов, тюрем, унижений, страданий. Осталась только любовь и радость ожидания встречи. Ушёл страх, ушла боль, ушла неуверенность и тоска.

—Пошли, дружище! Пора!

—Нет! Постой. — Гена взял меня за руку и насильно остановил. — Снимай фуфайку и кепку, быстро, если спешишь. — Я удивлённо повиновался, отдал ему свою худенькую, в которой и весной мерз, порванную в сотнях мест, видавшую виды боевую чёрную фуфу и засаленную фирменную тюремную кепку с длинным козырьком. — Мы с тобой почти одной комплекции. Я пока пошатаюсь тут. Авось сойду за тебя издали. Как твои ребята, не продадут? А после обеда смоюсь. Ты, уж, поспеши! В случае чего, мы не знакомы. Он последний раз крепко обнял меня и поцеловал в колючую щеку. — Торопись, братан! — Срывающимся голосом проскрипел Гена и всунул мне в руку несколько хрустящих бумажек. — Возьми, возьми. Даст Бог когда-нибудь сочтемся. Тебе пригодится. А у меня ещё есть...

—Ну, прощай, Гена! Не знаю, увидимся ли ещё на этом свете! — Я пристально взглянул на него, стараясь запомнить на всю жизнь. И его, и этот лес, и это озеро, и этот запах весенней земли и людей. — Да и на том свете вряд ли! — Сам не знаю почему, добавил я и, почти бегом, направился в лес.

Через четыре часа скорый поезд уносил меня на Юг, в Крым. На сердце было тревожно и радостно.