И, вдруг, случилось то, чего он больше всего боялся. Человека с терновым венцом уже вели мимо его дома. Деви брезгливо поморщился, увидев, как с бороды и носа несчастного капает кровь. Расстояние между ними было не больше трёх метров и до него донесся отвратительный, сладковатый запах гниющего обожжённого живого человеческого мяса.

Дорога в этом месте была каменистая и неровная. Как раз напротив ворот, несущий свою ношу человек, вдруг споткнулся босой искалеченной ногой об острый камень и тяжело, во весь рост, упал прямо перед отпрянувшим в испуге хозяином. Страшный крест, в который раз, с треском упал на худенькую спину, непонятно как не сломав её. Крик удовольствия и ненависти раздался над толпой, заглушив глухой стон из груди лежащего в грязи человека. Стражники уже не подгоняли его, видя, что это бесполезно. Наконец, упавший пришёл в себя, с трудом оторвал от земли голову и, замутненным болью взглядом, посмотрел на стоящего над ним Деви. Одно только слово, с трудом, хрипло смог произнести он разбитыми пересохшими губами: “Воды!”

В толпе заулюлюкали, засвистели. Раздались крики черни: “Вставай! Вставай царь! Нечего тут разлеживаться! Это тебе не дворец! Повисеть пора!”

Деви испуганно вжался в столб у ворот. Он был добрым человеком, но своё, таким трудом нажитое хозяйство, было ему дороже этого обречённого. А толпа всё прибывала. Лежащий человек, из последних сил пытаясь встать, умоляюще посмотрел на Деви.

Наконец, с трудом поднявшись, протянул к нему руки и повторил тихо: “Дай воды, человек!”Деви еле-еле оторвал взгляд от устремлённых на него ясных глаз и, смущённо потупившись, пробормотал: “Иди, иди! Нет у меня ничего для тебя! Иди!»

Тяжелый, полный боли взгляд обречённо и как-то странно последний раз скользнул по нему. До напряжённого слуха донесся скорее шепот, чем голос:

“Ну что-ж, иди и ты!” Человек отвернулся и побрёл дальше, оставляя в дорожной пыли кровавый след.

Мурашки вдруг пробежали по телу. Холодом обдало Деви Лейбу. Тревога закралась в самое сердце. Толпа с хохотом и одобрением двинулась дальше. Кто-то даже похлопал по щеке и он униженно улыбнулся в ответ.

Облако пыли уплывало вдаль, за холмы. А он всё стоял и стоял у своих ворот и смотрел ему вслед. Так он простоял целый час.

Солнце поднялось высоко. Жена, довольная тем, что ничего не произошло, звала домой. А он всё стоял, глядя перед собой невидящим взором, как-будто что-то страшное открылось ему там, на Востоке, в Вечности.

И вдруг, как-будто очнувшись, схватился руками за голову.

“Господи! Что я наделал!” — Застонал он. Переворачивая всё, вбежал в дом, схватил самый большой кувшин с водой и, задыхаясь, побежал по дороге.

Ещё издали, подбегая к Лысой горе, он понял, что опоздал. Казнь уже совершалась. Да, к тому же, он так устал, что, не добежав ста метров до кольца людей, окруживших гору, упал и вдребезги разбил кувшин.

Казненные висели высоко на своих крестах, опустив головы. В горячем сером небе кружились ястребы. Всё было кончено.

Деви сел прямо на землю и впился глазами в лицо человека с терновым венцом, висящего посередине. Тело мученика было обсижено мухами и слепнями. Но он, видимо, уже не чувствовал укусов. Только иногда вздрагивал и шептал про себя что-то. Солнце жгло немилосердно. Толпа начала редеть. Деви не знал, сколько прошло времени, пока он сидел. День кончался.

Вдруг, по дороге, ведущей в Иерусалим, показался бегущий человек. Он размахивал руками и что-то еле-еле кричал. Деви не сразу узнал в нём своего слугу. Старик, почти падая, подбежал к хозяину, пытаясь что-то сказать. Показывал руками, кашлял, задыхался и не мог ничего выговорить. Наконец, сел на землю, схватился руками за сердце и побледнел. Ещё раз махнул в сторону дома и повалился навзничь.

Страшное предчувствие охватило Деви. Он ещё раз взглянул на кресты с распятыми, чернеющие на фоне раскалённого неба и побежал обратно. Ему стало страшно.

Ещё издали он увидел столб дыма, поднимающийся из-за холмов. И, чем ближе подбегал, тем сильнее сжималось сердце. Выбегая из-за последнего перед домом холма, он уже понимал, что предчувствие его не обманывало и почти не удивился открывшейся картине.

Его прекрасный новый дом сгорел дотла. Вокруг него свечками догорал сад, оливковая роща и поле. Десяток соседей сгрудились кучкой перед пепелищем. Уже ничем нельзя было помочь. Да никто и не пытался. Сгорбившись, Деви оперся о, чудом уцелевшие, ворота. Как-то сразу стало видно, что он старик. Сзади тихо подошёл сосед.

—Всё загорелось так внезапно, — сказал он. — Твоя жена с ребенком, видно, не успела выскочить. Они там!

—Да, я понял! — Покачал головой Деви и тихо заплакал. Пошёл долгожданный весенний дождь. До позднего вечера неподвижно простоял он у обуглившихся ворот, пока последняя струйка дыма со свежего пепелища не улетела в небо. Люди, возвращающиеся с места казни, молча обходили его, не останавливаясь. Потемнело.

Наконец, тяжело обернувшись, последний раз горько и долго посмотрел он в ту сторону, куда ещё только сегодня утром провели трёх осуждённых и, шаркая босыми ногами, побрёл по пустынной дороге.

Часть 2.

Все жители маленькой альпийской деревушки были страшно встревожены. К концу двадцатого века это древнейшее поселение превратилось уже в небольшой комфортабельный посёлок. Но привычки и занятия его жителей остались прежними. Правда, они уже не рубили лес и не охотились. Основным занятием было разведение скота и обслуживание туристов. А туристы приезжали сюда со всего света, привозя свои марки, фунты и доллары, привлечённые необыкновенными ландшафтами, а ещё больше необыкновенно красивой и древней легендой, связанной с этими местами, которой, впрочем, никто, конечно, не верил. Местные жители, простые, примитивные люди, гордились тем, что являются предметом любопытства всего мира, которому, казалось, и не было других дел. Они наперебой рассказывали давно заученную сказочку, приукрашивая её подробностями и разными страхами. Приезжие снобы, улыбаясь, слушали всё это, раскрыв рты и глаза. А потом долго смеялись.

И только старики знали, что никакой легенды нет. Есть просто обыкновенное чудо. Но, как и ко всему на свете, за всю свою долгую жизнь, так привыкли к этому чуду, что вспоминали и думали о нём не больше, чем о вчерашнем дожде.

Деревня располагалась высоко в Швейцарских Альпах и была очень древней. Первые упоминания о ней были найдены в летописях времён Нерона. Нескольких диких галлов, чудом спасшихся, благодаря какому-то старику, из львиных цирков кровожадного императора, смогли скрыться от преследований легионеров. Основали здесь первое поселение и в течение веков сберегли свою независимость.

Но самый главный интерес представляла не сама деревня. Километров на десять ещё выше в горах, в глухом медвежьем углу, одном из немногих, оставшихся ещё в Альпах, в скале была вырублена довольно глубокая и обширная пещера. Около большой пещеры были несколько маленьких, в которых содержались козы и всякая домашняя живность. На соседних склонах террасами, аккуратно и тщательно возделанные, были небольшое поле и огородик. Между ними рос сад и виноградник. А в самой пещере жил старик.

Жители посёлка не любили и боялись его. Никто и никогда без нужды даже не приближался к этим местам. Да и сам таинственный горец не спускался почти никогда.

Нет! Он совсем не был злым. Наоборот, он мог вылечить почти любую болезнь, если к нему обращались. Когда какому-нибудь мальчишке или чересчур любопытному туристу случалось забрести сюда в непогоду, он обязательно заводил его в своё мрачное и убогое жилище. Угощал молоком, сыром, вином. Сушил одежду. Приглашал оставаться на ночлег, предлагая свою тощую циновку, постеленную прямо на камни.

Но не было ещё случая, чтобы даже самый отчаянный американец остался с ним на ночь, даже если за порогом пещеры свирепствовал снежный буран. Холодом и смертью веяло от молчаливого хозяина. Ни один живой человек не мог без ужаса выносить это ледяное пронзительное излучение. Даже медведи и волки, водившиеся в этих местах зимой, не приближались к угрюмой скале. Чёрные глаза хозяина, сверкая зловещим огнём, выглядывали угольками из бездонных провалов глазниц. Почти черная, иссохшая кожа буграми обтягивала острые кости маленького черепа. Бесчисленные страшные шрамы глубокими бороздами пересекали корявое старческое тело этой живой мумии. Всегда одинокий житель пещеры еле носил сам себя по своим нехитрым хозяйственным нуждам. С сочувствием глядя на него, можно было подумать, что этому несчастному, всеми брошенному старику, по меньшей мере, лет сто пятьдесят. Но это было далеко не так!