Легенда, которую местные жители взахлёб предлагали заезжим зевакам, заключалась в том, что отшельник, живущий в горах, основал это селение и жил здесь всегда. И, самое удивительное было то, что всё это была чистая правда. Старик был вечен! Он был вне времени и жил здесь всегда.

То-есть он имел, конечно, какой-то возраст, но возраст этот был настолько несоизмерим с человеческими понятиями о продолжительности жизни, что мог считаться вечным. Во всяком случае, он был свидетелем зарождения европейской цивилизации. Да и тогда уже был стариком.

Предания, веками передававшиеся в каждой местной семье, рассказывали о нём необычайные истории, в которых было много чудесного, но больше страшного. А самая необыкновенная и удивительная история заключалась в том, что этот загадочный и нелюдимый человек был точным и зловещим предсказателем самых ужасных и разрушительных бедствий всего мира. Легенды, дотягивающиеся из глубины веков в двадцатый век, гласили, что, бывало, и по сто лет старик не выходил за пределы своей скалы. И, вдруг, повинуясь какому-то тайному непреодолимому зову, он спускался в долину и исчезал, растворяясь в вечно перенаселённом европейском муравейнике. И всегда, сразу же за его исчезновением, начиналось что-то страшное. Это были и моры, и войны, и, уносящие миллионы жизней, болезни и засухи. Человеческие бойни и божеские кары.

Ужасный пророк не появлялся до тех пор, пока очередное бедствие не исчерпывало себя до дна и, на исходе своего извержения не выплёскивало его обратно в уже остывшую гранитную пещеру. Обычно он отсутствовал два-три года. Во времена Торквемады его не было почти двадцать лет. В горном посёлке даже начали волноваться за него и забывать понемногу. Но старый странник, как всегда явился обратно.

Возвращался он всегда до неузнаваемости изуродованный, израненный, обожжённый и покалеченный. Весь в крови, грязный и больной. Бывало даже, что его приносили и тогда, казалось, настал его смертный час. Сердобольные жители, чувствуя себя в долгу, преодолевая трепет, терпеливо ухаживали за, неизвестно за что пострадавшим мучеником, который даже в благодарность, никогда не рассказывал о своих злоключениях и не жаловался на бесконечно жестокую судьбу. А это рождало новые, самые невероятные слухи.

Выкарабкавшись из лап смерти, которая, вероятно, была над ним одним на всей Земле не властна, отдышавшись от очередного похода, он какое-то, никому, да и ему самому, неизвестное время отдыхал и снова, наперекор всем стихиям и самой судьбе, бросался навстречу своему вечному проклятию, историю которого знал только он и Бог.

Старики знали, что с начала двадцатого века вечный странник уже дважды спускался с гор. Первый раз он пропал в четырнадцатом году и, пропадая неизвестно где семь лет, вернулся в двадцать первом измочаленный, израненный и больной. Дорога к его скале проходила через посёлок. И, хотя он возвращался ночью, все жители почувствовали это, услышав знакомый кашель. В темноте выходили они из своих домов и облегчённо вздыхали, провожая сочувственными взглядами его сгорбленную фигуру. Беда прошла!

Помощи старик, на этот раз, ни у кого не просил. Несколько месяцев не подавал никаких признаков жизни, но, наконец, снова заковылял по окрестным горам за своими козами.

Второй раз он исчез в тридцать седьмом и, пропустив через себя все огненные смерчи страшной войны, объявился в сорок пятом. Его ждали в посёлке. Но на этот раз беднягу уже принесли. Вдруг, появились, как призраки в веселых майских горах, группка из восьми полутрупов в полосатых робах. Это были, возвращающиеся из концлагерей домой, пленные французы. Они несли на носилках девятого. Молча прошли через деревню. С трудом, отдыхая через каждый километр, донесли носилки до заветной пещеры. Переночевали там. Утром поклонились умирающему старику и ушли, никому ничего не сказав.

Искалеченное, истерзанное тело не подавало никаких признаков жизни. Больной почти не дышал и старики, рискнувшие прийти и предложить свою помощь и еду, не знали, бежать ли за священником. А может он нехристь.

На этот раз ему особенно здорово досталось. И только страшное проклятие, страшнее которого не была даже смерть, заставляло его холодную кровь вяло двигаться по давно увядшим жилам.

Целых два года женщины из посёлка ходили за больным и даже как-то привыкли к нему. Одна старушка даже хотела забрать к себе. Но он, наконец, поправился. И снова всё стало на свои места.

Почти пол века спокойно прожил этот странный барометр беды. О нём почти забыли, как всегда забывают про лихо, когда оно тихо.

И, вдруг, он исчез. Тяжёлое предчувствие камнем легло на каждого жителя посёлка. Быть беде! Потянулись тягостные дни ожидания несчастья.

Но шло время. Старик не появлялся. А в мире всё было почти спокойно. Почти...

Часть 3.

Разбитая узкая дорога петляла по загаженному чахлому лесу. По ней, спотыкаясь и хромая, брёл оборванный грязный старик. Вот уже несколько месяцев шел он по этой невиданной страшной стране, по этой бесконечной унылой дороге. Две тысячи лет топчет он землю, но такого всеобщего бедствия ещё нигде не встречал. Даже во времена войн и чумных эпидемий люди оставались людьми. Любили, жалели, берегли друг друга. А здесь! Страна диких зверей-одиночек. Села запущены. Города развалены. Обречённо бегают дети с лицами стариков. Женщины ходят с потухшими безучастными глазами. Мужчины страшны и жалки, пьяны и безумны. Всё вокруг завалено нечистотами, пропахло смрадом и гарью. Любая пища хуже помоев. Милостыню брать противно. Да и не дают. И ни войны нет, ни завоевателей. Мерзость и запустение вокруг. Страшно. Тоскливо. Даже солнце здесь какое-то тусклое. Дожди обжигают тело и оставляют страшные язвы.

Старик шел по обречённой стране и вдруг понял — она проклята Богом! Проклята так же, как и он. И умереть не может, и жить по-человечески не в силах. Не зря, наверное, Господь привёл его сюда. Предчувствие страшного несчастья камнем упало на сердце. Здесь карающая рука обрушит на его многострадальные мощи свой самый страшный удар. Ну что ещё может вынести эта бедная плоть?! И ни увернуться, ни остановиться. Тяжёлый Рок влечёт и толкает безвольное дряхлое тело навстречу всё новым страданиям и отчаянию.

Одежда несчастного странника давно превратилась в грязные лохмотья. Но он не очень отличался от окружающих людей, безучастно смотревших на шедшего мимо, падающего от изнеможения и усталости, старика. Чёрные глаза и горбатый высохший нос выдавали в нём старого иудея. Даже лысина почернела и не отражала тусклого света. Он брёл, не торопясь, подозрительно глядя по сторонам, удивляясь, что никто ещё не бросился на него с палкой или камнем, не натравил злого пса, не вылил на голову помои. Даже это уже не интересовало людей!

Долго шел старик, не видя конца этому пространству скорби и безисходности.

Однажды, ранним хмурым апрельским утром, вылез он из-под промокшего кустика, под которым нашел себе ночное пристанище. Очень хороший сон приснился ему этой ночью. Впервые за всё время скитаний. Легко стало на душе. Настороженность ушла. Страха не было. Да и какой страх мог быть у человека, который мук давно не боялся, а сама смерть была бы для него неслыханной милостью.

Вечный странник вышел из леса и, вдруг, с удивлением обнаружил, что дорога кончилась. Такого ещё никогда не бывало. Его дороги не кончались. Но тропинка, на которой он стоял, уперлась в крутую гору, поросшую густым лесом и исчезла.

Нерешительно пожал плечами, постоял немного и опять, повинуясь неудержимому внутреннему зову, начал карабкаться вверх, обдирая лицо и всё тело. Он не обращал внимания на боль — она была его вечной спутницей. Долго-долго длился этот изнурительный подъём. Но, когда, наконец, он оказался на вершине огромной горы, необыкновенный вид открылся ему.

Могучая полноводная река протекала у подножия. На самой её плоской вершине была выложена мраморными плитами площадка. А в центре, на холмике, был установлен гранитный памятник. На постаменте стоял каменный человек с густыми обвисшими усами и, нахмурившись, смотрел вдаль. Задумчивый взгляд его был полон грусти и надежды.