—Смотри! Смотри! Я такого ещё не видел! — Пересекая небо, с запада на восток, медленно летели две звезды. Они летели рядом, не обгоняя друг друга. С каждой секундой свет их становился всё ярче и ярче, пока не исчез, растворившись в сиянии восходящего Солнца!

1992 год.

Г. Львов.

БЕСЕДА.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АВТОПОРТРЕТ.

Я терпеть не могу пьяных женщин. И испытываю просто физиологическое отвращение при виде пьяной дамы, если, конечно, она доходила до этого состояния без меня. На эту тему я, как раз, собрался написать огромную возмущённую повесть, но случилась другая история, которая затмила и тему пьянства, и неверности, и лжи. И многое-многое другое, что заботило меня до сих пор.

Замечательно, когда любящие друг друга люди, прожившие рядом долгие годы, имеют возможность хоть иногда, хоть на время разлучаться. Мужа отослали в командировку. Жена уехала в отпуск, к маме, за тридевять земель. Проходит всего неделя или две и они дышать друг без друга не могут. Ходят, держась за ручки, глаз не сводят с дорогого лица. А ночи вновь наполнены, почти, юной лаской и нежностью.

Конечно, всё это ненадолго. Жена становится мегерой, муж занудой. Чувства притупляются, молодой пыл остывает. Но тут подворачивается новая командировка. Слёзы при прощании, восторги при встрече. Ах, ах. Хорошо.

У меня, к сожалению, всё сложилось иначе. Или я оставлял свою жену на годы. И, к окончанию этого времени, мы почти забывали один другого. И только память и обязательства заставляли нас встретиться. Или, наоборот, годами не мог от неё оторваться. Работаю я на одном месте. Она тоже. Отпуска проводим вдвоем. Да я и не мыслю удовольствий водиночку. И вот, когда, наконец, одно упоминание любимого имени вызывает аскому или зевоту, приходится расслабляться. Расслабление, как известно, часто начинается в кругу друзей, но заканчивается, порой, неизвестно где, с кем. И это требует продолжения и напряжения. И в итоге вызывает скандалы, обиды, разборы и, естественно, ответные расслабления. В результате мы молчим, спим членораздельно в разных комнатах и, к тому моменту, когда приходит время мириться, почти одновременно возникает новая необходимость расслабиться. Вот так мы и жили. Не хорошо, не плохо. Обычно.

И, наконец, мне начало это надоедать. Я не могу жить обычно. Мне нужны перегрузки. Это придаёт жизни особый вкус. Что я только ни придумывал! Но самым лучшим средством, чтобы не сорваться в скандал, когда становилось невмоготу, были всё-таки командировки, которые придумывал я себе сам. Просто я шел на вокзал, садился в поезд и уезжал. Если была весна_— в Одессу, если лето — в Киев, зимой — в Ленинград или в Москву. Когда открылись границы, к этому списку прибавились Краков, Варшава, Прага, Будапешт…

Но вояж кончался. И снова мы терпели друг друга и старались любить.

Но в тот раз, о котором я хочу написать, во Львове была осень. А вы знаете, что это такое?! Ничего нет лучше! Львовская осень — это самая прекрасная пора года, которая может быть где либо на земле. Не просто осень, а именно Львовская. Это праздник города. Его воскресение, его блаженство, его песня. Он длится недолго — с середины сентября до середины октября, как раз время Весов. Я всегда ощущаю себя частью этой необыкновенной золотой музыки, её нотой, её словом. И уехать в конце сентября из Львова для меня всё равно, что попрощаться с прекрасной женщиной после того, как уже уложил её в постель.

Но тот, последний день сентября, был пятницей. И не просто пятницей, а днём после мерзкого, ненавистного, всегда преследующего меня перед самыми большими несчастьями сна, в котором я куда-то всё падаю, падаю, падаю...

Это был уникальный день, в котором собрались, как сговорившись, все самые отвратительные приметы. Когда-то я не верил в приметы и они обходили меня стороной. Не даром говорится: “Каждому будет по вере его!” И ведь нашелся таки человек, посадивший меня на них, как наркоман сажает на иглу новичка. А что б ему... было так хорошо. Со временем они так достали меня, что я научился распознавать действительные приметы от мнимых и даже понял суть некоторых из них.

Вот, например, история с пресловутой чёрной кошкой. Все, почему-то, считают, что эта бедная тварюшка приносит несчастье, перебежав дорогу. А всё, как раз наоборот. Человеческая душа живет вне времени — в вечности. Это время проходит сквозь неё, используя тело, как инструмент своего влияния на душу. Но, когда подходит момент испытания, или несчастья, как мы его понимаем, ауру организма, как предвестники беды, пронизывают отрицательные, или чёрные энергии. Они пресыщают ауру, тревожа и будоража её, подготавливая тем самым и, заставляя собраться. Наиболее тонкие натуры осознают это и спокойно ждут, стараясь увидеть ту яму, которую им суждено встретить. Бедный маленький зверек, видно, уж Богом устроен так, что наиболее комфортно чувствует себя в зоне отрицательной энергетики. Он видит её издалека и бежит туда, где ему хорошо. Для него это, как кость для собаки. Он не несёт беду, он самоотверженно предупреждает нас о ней, постоянно нарываясь на неприятности, упреки, а иногда и смерть. А ведь мы должны благодарить их.

И в тот день моя благодарность не знала предела. Казалось, чёрные кошки со всего города сбежались метить передо мной дорогу. Через весь день я угрюмо и мрачно нес себя и ждал. Ждал, когда же это произойдёт. Я был готов ко всему и ничем меня удивить было невозможно. В магазине меня обсчитали, в автобусе обругали, на работе всё не клеилось. Но я то знал, что всё это пустяки и с гордой ироничной ухмылкой сносил все уколы дня.

Когда, наконец, я приехал домой и не застал ни жены, ни ужина на столе, я просто рассмеялся. — Ха. Ха! — оказал я. — И это всё?! Смешно. - Но в этот момент раздался телефонный звонок и еле-еле шевелящийся голос супруги сообщил невнятно и громко, что она, вероятно, немного задержится на работе. Это уже было опасно. Встречаться с моей женой после того, как она «задерживается на работе» рекомендуется только нинзя и то на показательных выступлениях, при большом скоплении народа. Чтобы успели утащить бедного спортсмена, в случае чего.

Я не нинзя и испытывать себя в стотысячный раз не хотел, тем более в такой день. Не торопясь очень, но и не мешкая, я уложил в сумку джентльменский набор и вышел из дома. Начинался вечер. Уезжать в этот раз я не собирался. Мне хотелось только одного — побыть несколько дней вдвоем с осенью. Ни с кем не говорить, ни о чем не думать, не заботиться, не переживать, не угождать, не лицемерить, не улыбаться. Ох, как я устал всем улыбаться! Просто слиться с этим золотым дождем, с этим хрустом и шелестом, с нежным тёплым холодком, прозрачным ароматом, раствориться в нём, забыть всё...

У меня и место такое было. Лучше не придумаешь. Мой товарищ жил в центре города, у жены. А огромная, трёхкомнатная квартира его родителей, в старинном двухэтажном особняке на самом стыке двух парков, в тихом уютном районе, пустовала. И он бывал рад, если кто-то, хоть иногда, присматривал за ней. Сам он, почему-то, не любил туда приходить. А я, как раз, очень любил этот дом и это место. Построенный в конце прошлого века, ещё австрийцами или поляками, он прекрасно вписывался в парк с ещё несколькими такими же соседями. Огромные, с высокими потолками и большими окнами комнаты, сохранили мебель и ароматы старины. В них было роскошно, светло и уютно. Но вот света мне сейчас не хотелось, мне было грустно и легко. Я запасся продуктами, выпивкой и собирался пробыть в полной изоляции три-четыре дня. Романтика этого таинственного жилища, как я сам себе навеял, захватила меня.

Смеркалось. Походив некоторое время по комнатам, и вдоволь насладившись видом и запахом вечернего осеннего парка, который к тому же открывался со всех окон и балконов по разному я, наконец, задернул шторы. Повернул к центру комнаты невероятных размеров круглое трюмо, зажег все свечи, уселся в низкое мягкое кресло и налил в хрустальную рюмку коньяк. Иногда мне нравилась роскошь. Как хорошо было вот так сидеть и ни о чем не думать, никого не ждать, и уже ничего не опасаться. Вот так, наедине со своим отражением в зеркале. Зная, что никто не придёт, не потревожит.