Учитель выпустил мою руку, горящую, как в огне, в его прохладной руке и облегчённо вздохнул. — Хорошо! Завтра мы придем в Иерусалим. Я буду проповедовать в храме. Ты ведь знаешь, первосвященник, царь и фарисеи мечтают убить меня. Им необходим повод. Они ищут его и они должны его найти! Такова воля Отца! — Он помолчал мгновение, готовясь сказать самое страшное. — Ты должен предать меня! Ты отдашь меня в руки властей! Ты! Ты!!! — Он умоляюще снова сжал мои ладони.

—Нет! Нет! Господи! За что? Нет! Никогда! — Как будто, кипятком меня ошпарили. Я вырвался, вскочил, отпрыгнул от него и продолжал кричать, закрывая лицо руками. — Только не это! Пусть лучше я умру! Убей меня, но не заставляй делать этого! Пощади, равви!

-Успокойся, друг мой! Сядь рядом. Изменить этого нельзя. У каждого из нас своя дорога! Такова воля Отца! Я должен спасти этот мир, взяв на себя его грехи. И, чтобы искупить их, я должен погибнуть безгрешным. И только ты можешь помочь мне! Но через три дня я воскресну и ты первым будешь со мной в доме Отца! Этот подвиг не под силу больше никому. Нет и не было в этом мире человека, способного на это. Только ты специально приготовлен для этой миссии.

—Господи! — Продолжал, захлёбываясь плакать я. — Почему не Петр? Почему не Андрей? — твои самые любимые ученики.

—У каждого свой крест! — Таинственно произнес учитель. Тогда я ещё не понял, о каком кресте идёт речь. — Все они погибнут во имя Господа, но ты умрешь первый. Это я тебе обещаю, как великую милость! Это твой долг, Иуда! Но я хочу, чтобы ты сам согласился и понял. — Он ласково смотрел на меня и гладил по голове. Чернота ночи придавила к земле моё бедное тело. Звёзды закрыли тучи. Что-то зловещее летало в воздухе. Да! Недолго я порадовался жизни! Обречено опустил голову. Слёзы высохли. Какая-то ниточка оборвалась внутри. Силы оставили.

—Когда? Господи! — Только и смогли прошептать солёные губы.

—Я скажу! Скоро! — Иисус встал. Ещё раз коснулся пальцами моей головы и ушёл, не сказав больше ни слова.

На Востоке забрезжил рассвет.

Мы вошли в обречённый город рано утром. Целый день учитель проповедовал в храме и огромные, невиданные раньше толпы людей, собирались слушать его. Больные исцелялись, даже не подходя близко к алтарю. Бывшие хромые, парализованные, бесноватые и слепые изумлённо ощупывали себя, не веря и, не понимая ещё, откуда свалилась на них эта великая милость.

Прошёл день, Иисус не подходил ко мне и, казалось, не замечал вовсе. Безумная надежда загорелась в сердце. Я готовил Пасхальную трапезу в доме Симона и молился про себя: “Господи! Господи! Избавь меня от работы этой! Оставь учителя жить! Позволь нам искупить грехи свои не такой страшной жертвой!” Но тревога не оставляла.

Настал вечер. Я сидел у края стола и наблюдал, как Иисус, обмакивая хлеб в вино, говорил с учениками. Лицо его было печально и торжественно.

—Это моё тело! А это моя кровь! Ешьте его! Больше меня не будет с Вами! — Слова прозвучали, как колокол, зовущий в вечность. Дрожащими руками я обмакнул кусок хлеба в чашу с вином и неимоверным усилием поднял глаза на Иисуса. Учитель смотрел на меня!

—Делай своё дело! — Негромко произнес он и незаметно пожал мне руку. Как-будто гром прогремел и молния сверкнула перед моими глазами. Чтобы не упасть и не выдать себя, я осторожно, покачиваясь, вышел из-за стола, и ушёл в ночь.

* * *

Дворец первосвященника был ярко освещен по поводу праздника. Меня задержали у ворот, но, как только доложили, что тайно пришёл казначей Иисуса, сразу же провели к хозяину. Первосвященник в парчовых одеждах возвышался над огромным залом. Его блистающий трон слепил глаза и, казалось, придавливал к мраморному полу копошащуюся перед ним человеческую мелюзгу.

—Что тебе надо, презренный раб? — Громогласно произнес стоящий справа советник.

У меня перехватило дыхание. Не было сил сказать слова, которые я должен был произнести. Но не от страха. Я уже ничего не боялся. Прямо перед моими глазами открывалась Вечность, но никто, кроме меня, не видел её!

—Равви! Иисус готовит бунт! Он обещал свергнуть царя и уничтожить храм в три дня. Надо что-то делать, Равви! Чернь любит его!

Этого было достаточно. Хищная улыбка заметалась по лицу первосвященника. Потирая руки, он вскочил со своего места и забегал по залу. Вся свита носилась за ним, как привязанная, ловя каждое слово и движение. Наконец, он вспомнил меня.

—Ты верный раб и будешь награжден, если сейчас же проведешь моих слуг взять твоего Иисуса! Дайте ему! — Советник услужливо всунул мне за пазуху позвякивающий мешочек. Как-будто, змея прикоснулась к груди. Но и это стерпел я.

—Как, ты говоришь, он себя называет?

—Царем Иудейским и Сыном Божьим! — Каменея от горя и ненависти, прошептал я.

—Ха-ха-ха! Царь Иудейский! Ну, что ж! Так и представим его Пилату! А теперь, идите. До утра Иисус должен быть здесь!

Толпа воинов, стуча доспехами, шли за мной по неосвещённым и грязным улицам проклятого города. Было уже далеко за полночь, когда мы подошли к Елеонской горе. Свет факелов внезапно выхватил из темноты группу людей, мирно спящих под деревьями и кустами. Поодаль, на самой верхушке голой горы на коленях стоял человек в белом хитоне и, сложив перед собой руки, смотрел в небо. Губы его двигались. Услышав приближающихся воинов, он встал и пошёл нам навстречу. Это был Иисус!

Ни боли, ни страха, ни раскаяния даже не осталось во мне. Всё сгорело. Только слёзы катились градом из, навечно проклятых, глаз.

—Прости меня, Равви! — Я последний раз поцеловал учителя, прощаясь с ним на этом свете навечно.

—Друг мой! Ты всё-таки пришёл! Прости и ты меня! — тихо добавил он.

В этот миг сознание оставило, наконец, мой бедный мозг.

Когда я пришёл в себя, было уже утро. Рядом никого не было. Страшно болело всё тело, хотелось пить, раскалывалась голова. Но, что было всё это, в сравнении с адскими муками грешной совести. Земля не хотела носить меня. Спотыкаясь и падая на каждом шагу, прячась от людей, как прокаженный (я им завидовал), я пробирался через скалы к Голгофе. Государственных преступников казнили там. Сегодня там казнил себя я!

Я видел всё от начала до конца. Мои ненавистные глаза видели, как окровавленного Иисуса в терновом венце, стегаемого плетьми, ввели на гору и какой-то святой человек помогал ему, обессиленному, нести его крест. Мои проклятые уши слышали каждый крик боли, каждый стук молотка о живую плоть. Каждый удар бил в меня. Слёз уже не было и я ясно видел поднявшийся над толпой крест, с висящим на нём Мессией.

Стоя немного поодаль, в скалах, я раздирал ногтями свою несчастную грудь, чтобы хоть немного выпустить боль. А сердце болело, но всё билось, билось. На какое-то мгновение я увидел в толпе святую мать Иисуса, лежащую под крестом. Апостолы уныло жались друг к другу, как овцы, потерявшие пастыря. Их прекрасные и печальные лица были черны от горя. И только неутомимый Петр метался вокруг горы, пытаясь проникнуть сквозь кольцо оцепления. Какое-то страшное раскаяние терзало его. Видно было, как хоть в последние мгновения, он стремится получить прощение или хоть случайный взгляд, и не может.

Так прошло несколько ужасных часов. Толпа понемногу редела. Апостолы унесли мать распятого в тень скалы. Она была без памяти. Всегда такая молодая, прекрасная и живая, в полдня стала она глубокой старухой. Казалось, вместе с сыном уходит и её жизнь.

Вдруг со стороны Иерусалима примчался всадник. Он что-то передал одноглазому верзиле — начальнику конвоя и тот, прочитав полученный приказ, взял копьё и начал не спеша подниматься на гору, одновременно снимая охрану. Остановившись перед крестом, на котором висел Иисус, он негромко что-то сказал, задрав голову и равнодушно воткнул распятому копьё между рёбрами, прямо в сердце. Бедное тело конвульсивно вздрогнуло, напряглось, Иисус ещё прошептал что-то и затих.

Свершилось!