-Уехал! – Ответил я, не вдаваясь в подробности и не сводя с нее глаз. А заодно и не скрывая своей неприязни.

-Де Степан? Я тебе питаю? – Завопила она, переходя на визг. Я понял вдруг, что глаза у нее дуреют и она медленно начала двигаться ко мне. Она, оказывается, была не пьяна, а обколота. Сейчас, здесь это кажется уже почти нормальным, во всяком случае, ничего странного. Но там, тогда это было так дико. Я видал уже наркоманов. Когда то в молодости и сам пару раз пытался двигаться. Но на меня это всегда производило обратный эффект. Я становился мрачен и выпадал «на измену». Ходил, оглядывался, под кровати заглядывал, мух боялся. По мне, лучше выпить сто грамм водки.

Но на нее ширка действовала, оказывается, особым образом. Кайф проявлялся у нее в виде истерики. Она с выпученными, налитыми кровью глазами простояла так еще секунд пять, пугая меня и вдруг, раскорячив руки и пальцы с диким криком: «Степочка, де ти?!» - ринулась на меня. Наверное, это выглядело в точности, как три ночи назад у меня с Игорем. И я сделал то, аж смешно, что Игорь не посмел, хотя это все же самый правильный выход при пьяной или наркотической истерике. Тут уговаривать, выглаживать, держать за руки бесполезно.

И я просто вырубил ее. Вырубил моментально, одним ударом в нос. И мне совсем не было жалко. Тем более, что, во всяком случае в этот момент, это не была женщина. Да и после из нее вряд ли что-нибудь получилось. По ней видно было - она балдела от своего состояния и куражилась от всей души. А это уже – навсегда!

Но, самое главное, мне нельзя было привлекать внимания к нашему с ней балку. Я только не был уверен, что она пришла сама. Осторожно приоткрыл наружную дверь – тихо! Ну, и ладушки.

Я уже почти составил план действий. Не торопясь, вернулся и начал раздевать лежащее в неестественной позе тело, убедившись для начала, что она дышит. Когда я снимал с нее штаны, что то звякнуло об пол и я с удовольствием понял, что не ошибся даже в мелочах. На пол упал газетный сверток, в котором был шприц на десять кубов и рулон бинта, пропитанного маковым соком.

Она была не мелкой бабенкой. Так что мой замысел обещал удаться. Раздев ее до трусов, снял и лифчик, он должен был понадобиться тоже, я вдруг уставился на это совсем молодое еще тело, не испорченное ни родами, ни пьянством, ни тяжелой работой. У меня три года не было женщины. По ночам, во сне я иногда такие цирки устраивал со знакомыми и незнакомыми красавицами… Просыпался с мокрым животом. А тут, хоть бы шевельнулось что-то. Я сам себе удивился. Неужели не опустился еще до этого. Странно! Казалось, все допустимые «рубиконы» перешел. Ан, нет!

И тут она слегка застонала, пошевелилась, открыла один глаз и тут же получила снова, но уже в солнечное сплетение. Еще в военном училище нас учили нескольким запрещенным приемам. Глаз закрылся.

Уже значительно позже, анализируя свою жизнь, я часто задумывался, как получается, что женщина становится проституткой или наоборот – недотрогой, монашенкой? Как мужчина становится альфонсом, развратником, бабником или аскетом? Почему бандитами становятся наиболее артистичные, эмоциональные натуры? И, мне кажется, я понял.

Люди, таким образом, стремятся реализовать свою индивидуальность, ошибочно считая предметом реализации свое личности – свое тело, свой внешний имидж, одежду или прическу.

Они пока не понимают, что предъявить судьбе или миру свой потенциал можно только посредством души, чувств, разума, творческого отношения к тому же миру. И, в результате, разочаровавшись в своих попытках, ищут поддержку во всевозможных допингах.

Почему в России так много пьют?! Россия живет не престижем, как Америка, не комфортом, как Италия. И, даже не деньгами, как во всем мире. Россия живет чувствами, эмоциями, агрессией, обманом и, самое главное, самообманом. Вот почему здесь пьют не ради удовольствия, как везде, а ради веселья, самоутверждения и понта перед самими собой. Поэтому, пьющий человек не осуждения заслуживает, а внимания. И сожаления. Сожаления из-за невозможности самовыразиться в проклятой стране, где внизу 99,99% артистов свято верят в искренность верхних 0,01% негодяев.

На кухне оставалась еще бутылка водки. И, когда она под утро очередной раз оклемалась, почти уже свежая, я просто влил в нее всю бутылку. Положил на кровать. Не очень сильно привязал, натянул на себя ее шмутки и, пока не рассвело, вышел в пургу.

Я знал, что мне делать. Дорога на «землю», как мы там называли цивилизованные места, проходила прямо через центр поселка. И машин сейчас стало значительно больше, чем в распутицу – в начале осени. По зимнику машину гнать проще. И основное движение было с утра. Заночевавшая в поселке шоферня двигалась рано, чтобы побольше успеть.

Я шел на Восток. Длинная, теплая, немного вонючая юбка, надетая на ватные шаровары, мешала идти. Шерстяной платок почти закрывал лицо. Но зато было тепло. Я не останавливал машины и, не спеша шел в сторону тайги. Еще не совсем рассвело, хотя было уже довольно поздно, когда я услышал сзади скрип тормозов и почувствовал тяжелую юзящую машину. Мой расчет оказался верным. Не поднимая лица, я легко вскочил на подножку груженного лесом Камаза и, не спрашивая разрешения, забрался в кабину, чувствуя на себе ехидный сальный взгляд.

Календарная зима еще не настала. Шел конец октября, но было уже довольно холодно, по европейским меркам. Морозы доходили до 15-20 градусов. Я отошел от поселка километров пять, но по пути останавливался несколько раз пописать. И, поэтому, все мое достоинство превратилось в малюсенькую сморщенную пупочку, которую, не то, что достать, нащупать можно было только тогда, когда она уже не могла закрывать дырочку, из которой стремилась на волю лишняя влага.

Я совсем не кокетничал и не сопротивлялся, когда не очень большой, заросший недельной щетиной шофер, делая вид, что напряженно смотрит на дорогу, начал пытаться засунуть руку мне под юбку. Надо было тянуть время. А это действительно было очень интересно и довольно сложно. Под тяжелой, длинной юбкой у меня были ватные штаны без ширинки, под ними байковые кальсоны и, наконец, семейные плотные трусы. Шофер, очевидно, был из скромняг. Он не решался просто остановиться и броситься на бедную попутчицу. Он хотел все сделать красиво. Поэтому, одной рукой он рулил, другой – судорожно пытался пробиться сквозь все кордоны, отморожено глядя вперед.

Попутчица, как уже понятно, не помогала ему, скромно отвернувшись в окно. Но и не мешала. Лицо бедного водилы то бледнело, то краснело, то покрывалось холодным потом. Но голодный напор и желание не ослабевало.

Чувствовалось, вот-вот наступит кризис. Бой со штанами продолжался минут двадцать. И, наконец, он достал. Не могу сказать, что получил удовольствие от его прикосновения к моему телу, но уж удовольствие от его морды …!

Он, наконец «вот уж, действительно – на конец», сжал в руке то, к чему так отчаянно стремился, но, кажется, это оказалось не совсем «то»…

Парень тяжело дышал, его руки дрожали, машину водило из стороны в сторону. Благо, что по обе стороны от дороги были сугробы и ни одной встречной.

Я повернулся к нему и спокойно посмотрел в упор. Даже не улыбался. Моментально почувствовалось, как он замер. До самого горизонта была прямая, как стрела просека. И это было очень хорошо. Потому, что, мне показалось, он перестал чувствовать ноги. Машина погнала, как дурная. И, вот в таком положении, мы ехали минут, минимум, пять. Может, больше. Я смотрел на него. Он – на дорогу. И рука – в моих штанах и юбках – по локоть…

Наконец, выражение его лица не изменилось – до сих пор уважаю за это – только губу вдруг прикусил до крови и нажал на тормоз. Но уже не очень сильно. И без судорог. Машина, после достаточно длинного пробега, остановилась. Лес закончился. Вокруг была выжженная, поросшая невысокой елочкой и кустарником степь.

Он, потихоньку, как бы боясь опять до меня дотронуться, вытянул руку, привычно положил ее на рычаг переключения скоростей и вдруг, начиная потихоньку, но, по нарастающей, завыл. Этот вой постепенно переходил в пароходную сирену и уже только потом в дикий истерический хохот. Просто, он не мог сразу начать смеяться. Вот так мы и выли, хохотали, смеялись, плакали, даже не знаю, сколько времени. Это была дикая, идиотская истерика, переходящая в крик и вой, в какой то сумасшедший маразм. Но, ни он, ни я, никак не могли успокоиться. Очевидно, все горе, отчаяние, боль, безисходность, насилие, копившееся в нас долгие годы, выходили с этим истошным помешательством. Мы то обнимались, то били друг друга по плечам, по морде, то плакали, захлебываясь. Я уже хотел остановиться, но не мог.