Мой отец, врач, подполковник Советской Армии, начальник инфекционного отделения военного госпиталя, недавно вернувшийся из Афганистана, с настоящей войны, был вынужден занимать очередь в магазине с вечера, чтобы утром по талонам купить хлеб. Моя мама, врач с тридцатилетним стажем, носила на работу в Республиканскую больницу кастрюльки и продукты, чтобы там, на электроплитке приготовить горячий обед для Евы, потому что в больницы еще подавали электричество.

Но хуже всего было зимой. Люди в городских квартирах устанавливали печки – буржуйки, в которых жгли все: деревья с улиц, скамейки, перила, паркет, книги.

Ленинградцы, это вам ничего не напоминает? Когда я пыталась об этом рассказывать в Донецке, мне никто не верил. Дети не ходили в школу с ноября по апрель. Их надо было накормить, обогреть и развлечь. Я водила Еву на частные уроки английского, рисования, пения, чтобы чем-то занять ребенка.

Бензин был на вес золота. Весь транспорт остановился. Даже уехать из Армении стало проблемой.

И именно в это время в моей жизни во второй раз появился Ваган. Он приехал в Ереван на несколько недель и собирался, решив какие-то проблемы, обратно в Москву. Он выглядел, как будто с другой планеты: веселый, уверенный в себе, и, как обычно, фонтанировал идеями. Ваган сразу же начал уговаривать меня уехать в Москву. У него все получалось очень просто: «Поживешь первое время в Москве у меня, пока я буду в Ереване. Найдешь работу, снимешь квартиру, заберешь Еву, она будет учиться в школе в Москве». Но я его не слушала. Я не могла оставить Ереван, мой любимый город, где все было такое родное и близкое. С другой стороны я понимала, что надо что-то в жизни менять. У нас в Ереване родственников не было. Но у нас были хорошие соседи, друзья. А это дорого стоит. Мои родители уже отметили свое пятидесятилетие и уезжать куда-то, искать работу, начинать все сначала было тяжело. А еще тяжелее было решиться на это.

Нана придумала целый план. Ваган купит у меня машину – это была последняя наша крупная покупка перед развалом Союза – «Ладу» – восьмерку. Все равно ему нужна машина в Москве. Я вложу эти деньги в его бизнес под проценты и буду жить первое время на эти деньги.

Ваган мог уговорить кого угодно. А меня уже начинало накрывать отчаяние от такой жизни. И я согласилась. Обсуждая детали, вспомнили прошлое, тогда я впервые и узнала историю о неудавшемся свидании с Наной, а еще мы с ним вспомнили про сапоги.

Мой отец часто работал за границей. А в то время тем гражданам Советского Союза, кто работал за рубежом, платили зарплату в чеках Внешпосылторга. Счастливчики, имеющие чеки, могли отовариваться в специальных магазинах, сеть таких магазинов называлась «Березка». В этих магазинах продавались дефицитные товары, которые даже не снились простым обыва-телям. В Ереване «чековый» магазин находился на улице Кочара.

Я всегда была жуткой модницей, но мои возможности не всегда совпадали с моими потребностями. Но в те годы мои родители дали мне такую возможность: одеваться модно, красиво и дорого.

И вот прихожу я как-то на занятия на биофак и замечаю новые потрясающие сапоги на Ире, однокурснице Миши. Не-возможно красивые сапоги: серые, из тончайшей лайковой кожи, плотно обхватывающие голень, на тонком очень высоком каблуке, сантиметров 10–12. На щиколотке сапоги собирались в гармошку – последний писк, а сбоку были отделаны тремя замшевыми листиками в тон.

Все лекции в тот день прошли мимо меня. Я не могла сосредоточиться ни на биохимии, ни на зоологии, ни на историческом материализме. Кто-то мне шепнул, что сапоги из «чекового». После уроков я не поленилась и сгоняла в магазин, чтобы убедиться, что они оттуда. Я даже примерила необыкновенные сапоги, которые сидели, как влитые. Но, правда, и стоили кучу денег: месячную зарплату доктора наук. Весь вечер я потратила на то, чтобы уговорить маму дать мне денег на сапоги. Со скрипом мама уговорилась. Только поставила условие: «Деньги в университет не берешь. После уроков приедешь домой, возьмешь деньги и поедешь за сапогами». А в те времена магазины не работали круглосуточно. До шести вечера и все.

Я, едва пережив следующий учебный день, после уроков понеслась домой за деньгами. Схватила деньги и уже собиралась выходить, как позвонил Ваган, намереваясь зависнуть со мной на пару часов. Я ему:

– Некогда мне, бегу за сапогами.

Он тут же нашелся:

– Я поеду с тобой.

И представляете – поехал!

У меня никогда такого не было: ни до, ни после. Ни один мужчина – будь то друг, муж, родственник, возлюбленный – не вызывался добровольно поехать со мной покупать мне сапоги. Мы встретились и поехали вместе.

А в магазине меня ожидало жесточайшее разочарование: моего размера не было, он закончился, и остались сапоги только 41-го размера.

Голубая мечта о новых отпадных сапогах улетела в небеса, не успев сбыться. Обморок моих однокурсников, а точнее – однокурсниц от зависти по поводу моих новых сапог откладывался на неопределенное время.

Слезы выступили у меня на глазах. Ваган никогда не мог видеть женских слез. У него в голове тут же родился какой-то план:

– Стой здесь. Мне надо позвонить.

И помчался к ближайшему автомату. Он вернулся через десять минут:

– Иди и купи эти сапоги 41-го размера.

– Зачем? Они же на пять размеров больше.

– У меня знакомая есть в валютном магазине (а был у нас в Ереване и такой, где дефицитный товар толкали иностранцам за твердую валюту; находился магазин напротив гостиницы «Ани»), я звонил ей, у них тоже есть такие сапоги и твой размер. Мы сейчас поедем туда и за небольшое вознаграждение, расходы я беру на себя, поменяем 41-й на 36-ой.

– Нет, это невозможно. Нас туда не пустят. Туда пускают только иностранцев.

– Со мной пустят. Аида – моя хорошая знакомая.

– Надо позвонить маме посоветоваться.

– Не звони, она тебе не разрешит. А ты хочешь эти сапоги?

– Очень.

– Тогда пойди и купи 41-й размер.

Я пошла и купила. Потом позвонила маме, сообщила, что все нормально, сапоги купила и иду с Ваганом в кино. Ваган поймал машину, и мы поехали в валютный магазин.

Аида впустила нас в магазин. Там было несколько иностранцев. Я немедленно стушевалась, а Ваган чувствовал себя, как рыба в воде. Я обратила внимание, что Ваган, несомненно, одевался в валютном магазине.

Помните, какие это были годы? За наличие у вас валюты или за невинный обмен долларов на рубли и обратно можно было загреметь в тюрьму на приличный срок. Я уже представляла, как люди в серых костюмах скоро придут нас арестовывать. А если даже и не арестуют, но наша сделка сорвется, то поменять сапоги на что-то другое или сдать их обратно в «чековом» магазине не получится: не было у нас такой опции в советской торговле. И мама меня просто прибьет за эти сапоги. Я уже в красках представляла, как она впечатывает мне в лоб: «У тебя что, своей головы нет на плечах? Куда ветер дует – туда и хилюсь (украинизм)!»

Аида открыла коробку с моими сапогами, проверила все ли в порядке и, забрав коробку, удалилась. Оставалось 15 минут до закрытия магазина. Через пять минут она вышла к нам и попросила подождать на улице. Еще через десять она вышла на улицу и сказала, что неожиданно пришел директор, а она не может выдать нам ни новые, ни старые сапоги. И на прощание пообещала отдать их на следующий день:

– Приходите завтра с утра, к открытию. Спокойной ночи.

Повесила огромный замок на магазин и ушла.

Я живо представила, какой меня ждет дома скандал, если я явлюсь домой без денег, без сапог и с призрачным обещанием от неизвестной Аиды. Ваган мужественно предложил поехать ко мне домой вместе и объяснить моей маме ситуацию. Но я отказалась. Мамин голос уже звучал в моих ушах: «У тебя что, своего языка нет?»