Всю дорогу домой я ныла и обвиняла Вагана. Он, как обычно, пытался шутить, но не помогало.

– Завтра утром я сам поеду к Аиде, и если все получится, то привезу сапоги на биофак, – пообещал Ваган, прощаясь у моего подъезда. Я уже не верила ни во что хорошее, и в то, что для меня наступит завтра.

Дома мне влетело по первое число. Мама припомнила все мои промахи и шалости со времен моего знаменитого падения в лужу 8-го марта 1969 года. Она была уверена, что деньги я потеряла или у меня их украли, и вместо того, чтобы сказать правду, я придумываю всякие небылицы про «задний кырыльцо, завсклад и директор магазин». Но к полуночи мама выдохлась, и мы разошлись по комнатам. Я не спала всю ночь. Утром мама со мной не разговаривала. Я, не позавтракав, поскорее умчалась в университет, и уже второй день подряд – о ужас! – не могла сосредоточиться ни на географии растений, ни на математических методах в биологии. Наконец-то пришло время большой перемены, когда Ваган обещал появиться. В другое время я бы обязательно сидела в аудитории, даже зная, что меня ждут, пока кто-нибудь не скажет:

– Вика, там тебя какой-то парень спрашивает.

Потому как негоже приличной девушке демонстрировать свой интерес.

Но в тот день, как только прозвенел звонок на большую перемену, я помчалась на улицу, как юная газель, сбивая всех на своем пути. Ваган ждал меня.

В те времена в магазинах не выдавались полиэтиленовые или бумажные с веревочными ручками пакеты с логотипом магазина. Полиэтиленовые пакеты с надписью Lee или Wrangler можно было купить только у спекулянтов за 5 рублей, что равнялось обеду в хорошем ресторане. Поэтому Ваган стоял с коробкой, завернутой в газету. Вместо приветствия я спросила:

– Какой размер?

Он ответил:

– 36-ой.

Я мысленно бросилась ему на шею и расцеловала его. Но на самом деле просто взяла у него из рук коробку, поблагодарила и гордо удалилась. Ведь негоже приличной девушке слишком уж бурно выражать свои эмоции на глазах у всего факультета.

У мамы натурально отвалилась челюсть, и с тех пор она навсегда прониклась уважением к Вагану.

Вечером мы, как обычно, встретились. И на свидание я явилась… Правильно. В серых сапогах из тонкой лайки с тремя замшевыми листиками в тон.

Десять лет спустя мы с Ваганом вытирали слезы, вспоминая выражение моего лица, когда я узнала, что мне предстоит вернуться домой без денег и без сапог.

Дальше все как-то быстро завертелось. Не успела я опомниться, как машина была продана. Половина денег осталась у моих родителей, а вторая половина стала как бы работать на бизнес Вагана. Мы договорились о ежемесячных процентах, я сдала свою квартиру и упаковала чемодан.

В блокадной Армении не летали даже самолеты. Поезда не ходили уже давно, потому что часть железнодорожного пути пролегала через Азербайджан. Через каких-то 35-х знакомых 49-х родственников договорилась лететь на военно-транспортном самолете. Хорошо, что со мной летел один из моих друзей Самвел.

Вы когда-нибудь летали на военно-транспортном самолете? Если нет, то я вам расскажу. Внутри огромного фюзеляжа, кажется так называется внутренняя часть самолета, пусто. Именно там и крепят цепями и сетками разные грузы. Тут же находятся и откидные сиденья. Иллюминаторов нет. Самолет Ереван – Москва по загруженности напоминал Ноев ковчег. Все пространство было заставлено машинами, которые до потолка были забиты разным скарбом. Все откидные стулья были заняты людьми, экипированными как для покорения Северного полюса на собачьих упряжках.

Спустя десять минут полета я оценила их предусмотрительность. Внутри самолет не отапливался. Представляете, какой там был холод? Хоть я и была в шубе и в сапогах, но шуба была до колена, а сапоги, наверное, все-таки были не «угги». Я просто окоченела и стала ворчать, почему меня не предупредили, гады. А пассажиры просто достали кто бутылку водки, кто коньяка и стали греться прямо из горла. Самвел протянул мне бутылку водки:

– Вика, пей.

– Не могу, я же умру.

– Без водки умрешь быстрее. Пей, кому говорят!

Я продержалась не больше пяти минут. Потом мне стало как-то все равно от чего умирать. После первого глотка водки прояснилось в голове, после второго – оттаяли мои многострадальные конечности. И тут случилось чудо. Открылась дверь из кабины пилотов, кто-то вышел в наш отсек и направился прямиком ко мне:

– Вы дочка Трунова Александра Кузьмича?

– Д-да, – с трудом включаясь в действительность, пролепетала я.

– Нам диспетчер из Еревана позвонил, сказал, что вы летите с нами. Я – штурман и когда-то лечился у вашего отца.

– А как вы меня узнали?

– Вы – единственная женщина в самолете. Идите ко мне в кабину, тут вы насмерть замерзнете.

Мы с Самвелом втиснулись в кабину летчиков. Там я согрелась, расслабилась и только задремала, как вдруг Самвел толкнул меня вбок:

– Вика, проснись, мы приземляемся, посмотри вниз, такого больше никогда не увидишь.

Под стеклянным полом штурманской кабины бежали сотни огней взлетно-посадочной полосы. Казалось, еще секунда, и мы все врежемся прямо в землю. Наш знакомый штурман преобразился, надел наушники, стал что-то быстро говорить в микрофон, сверяясь с приборами. Еще минута, и мы увидели, как шасси коснулись асфальта, искры полетели в разные стороны. С огромным скрежетом самолет начал торможение. Мы благополучно прилетели на Чкаловской военный аэродром.

Пассажиры резво сели в свои машины, выехали из чрева самолета прямо на взлетно-посадочную полосу и укатили. Мы с Самвелом остались посреди снежного поля в два часа ночи в двадцатиградусный мороз. Подхватили вещи и потрусили к остановке электрички.

Самвел и говорит:

– Одета ты, подруга, как-то не по погоде, брючки у тебя какие-то шелковые, заболеешь и умрешь.

А я ему в тон:

– А у тебя ботиночки на тонкой подошве. Так что умрем вместе.

Бутылка водки снова пригодилась. Дальше в ожидании электрички все пошло по сценарию «Иронии судьбы» с пробежками и прыжками «надо меньше пить». Да, путь к лучшей жизни был тернист. Но в конце концов мы добрались до Москвы, гостиницы «Россия», где у нас были заказаны номера. Через несколько дней, когда деньги кончились, я перебралась в квартиру Вагана. Он снимал на Профсоюзной однокомнатную квартиру, где, кроме него, жили еще какие-то люди. Перегородкой служил старый гардероб, за которым я и пристроилась. После первой ночи в квартире Вагана, рано утром, я вышла на кухню поставить чайник и увидела, как во двор заехала снегоуборочная машина, раскидала снег и уехала. Не знаю почему, но это меня так растрогало. В то время как в Ереване остановилось все – общественный транспорт, метро, не ходили поезда, не летали самолеты, здесь, в Москве, мирная снегоуборочная машина чистила тротуары. И я заплакала.

Наш самолет, наверное, был последним военно-транспортным самолетом, который вылетел из Еревана в Москву той зимой. Ваган смог вылететь вместе с моей бывшей машиной только до Сочи, а оттуда гнал машину до Москвы своим ходом, и через пару дней прибыл. Привез мне теплые вещи, мама передала, и письмо от Евы, написанное корявым детским почерком. Первое, что он мне заявил было – машина плохая, ломалась раз двадцать по дороге.

– Завтра я занят, а ты поедешь в автосервис чинить свою машину.

– Я не могу, я боюсь ездить за рулем в Москве.

– Ничего, привыкнешь.

Пришлось ехать. С потными ладонями, вцепившись намертво в руль, не зная дороги и выслушивая много про себя и про свой стиль езды от других участников движения, я все-таки добралась до места; целый день провела в компании слесарей сервиса, и вечером вернулась на починенной машине. Жить в квартире Вагана мне пришлось недолго, довольно быстро один из моих ереванских друзей, который теперь работал в Москве в агентстве по недвижимости, нашел мне однокомнатную квартиру на окраине Москвы. Я переехала.

В моей съемной квартире раньше проживала одинокая бабушка, обстановка в квартире соответствовала возрасту бабули. Железная кровать с лоскутным одеялом, комод с потресканным зеркалом и черно-белый телевизор, каналы на котором надо было переключать плоскогубцами. На кухне жили тараканы. Что только я не делала, выжить мне их так и не удалось. Но в душе была горячая вода, а на кухне – газ. Во дворе дома была школа. Первым долгом я сгоняла туда и упросила директора взять Еву во второй класс, но уперлись мои родители: сама еще не устроилась, работы нет, живешь на съемной квартире. Нет, мы ее не отпустим.