Еще у меня в квартире была раскладушка. Кто только не ночевал у меня на этой раскладушке в кухне с тараканами. В это время, казалось, весь Ереван рванул в Москву. А в Ереване новости разносятся со скоростью молнии. Многие, узнав каким-то образом, что я в Москве, перекантовывались на моей раскладушке. В те годы мы еще помогали друг другу.

С Ваганом я почти не встречалась, только раз в месяц, когда он привозил деньги. В Москве он был совсем другим: очень занятым, замкнутым, жестким.

Вскоре умерла тетя Наны. Я часто ездила к Нане и оставалась у нее. Вместе мы переживали расстрел Белого дома, вдвоем встретили Новый 1993 год. Я стала посещать бухгалтерские курсы и с большим трудом после многих неудачных попыток нашла работу секретаря в маленькой юридической фирме. Все, что я зарабатывала и что подкидывал Ваган, как проценты, я отправляла в Ереван.

Пришла весна. Мне было очень одиноко. Все свободное время занимала дорога на работу и обратно. Я очень скучала по Еве и жизни в Ереване. Я не могла привыкнуть к Москве. Общение с Ваганом постепенно сошло на нет, он просто передавал деньги через Нану.

В один прекрасный апрельский день я приехала на работу, а на двери висело объявление, что фирма прекращает свою деятельность. Зарплату за последний месяц я так и не получила. Это стало последней каплей. Я зашла в ближайшее агентство по продаже авиабилетов и купила билет домой в Ереван. Нана помогла упаковать вещи, я оставила деньги для хозяйки на комоде и последние два дня провела у Наны. Один из моих друзей узнав, что я лечу в Ереван, и вызвался проводить меня в аэропорт. Я очень обрадовалась. Правда, когда он приехал за мной к Нане оказалось, что он собирается отправить со мной три неподъемных чемодана, под завязку забитые примусами, работающими на керосине. Был у него такой бизнес: торговал примусами. Газа и электричества в Ереване по-прежнему не было.

Но зато все остальное было прекрасным: природа, погода, город, люди. И я поняла, что Москва – это не мой город. Отрицательный опыт – тоже опыт. Через пару недель прилетел Ваган, мне не хотелось его видеть, но он, как обычно, меня рассмешил и уговорил. Он был такой же, как обычно, ереванский. Я попросила отдать мне все деньги и закончить наши совместные дела. Трудно делать бизнес с близкими людьми.

Я благодарна Вагану, что он подтолкнул меня на перемены. В том же году моя семья переехала на Украину, а еще через семь лет – в Америку.

В апреле 1993 года мы встретились с Ваганом в последний раз. Пешком спустились от моей квартиры вниз по Шинарарнери в гости к подруге Рите, пешком поднялись поздно ночью обратно.

– Ну пока, – сказал Ваган. – Завтра позвоню.

Больше я его никогда не видела.

А как-то в моей донецкой квартире раздался звонок. Звонила Зара, подруга из Еревана: «Вика, у меня плохие новости. Ваган погиб. Его расстреляли в Москве в подъезде дома, где он жил со своей второй семьей».

Прошло 13 лет. Лихие девяностые, как сейчас принято называть те годы, канули в лету. Они унесли с собой Вагана и других наших друзей.

А я смотрю иногда на пластического хирурга, у которого я работаю, и думаю: «Он родился в том же году, что и Ваган, и всего на один год раньше, чем мой муж Миша, и вот он здоровый, уверенный в себе, успешный, богатый построил свою клинику, сделал прекрасную карьеру, женился на однокласснице, которая тоже врач, вместе у них трое детей. Они с детьми путешествуют по всему миру, он с сыновьями играет в гольф. Пишет – да! – книги. Он известный профессионал своего дела. И, кстати, просто хороший человек. Живет, одним словом».

И Миша, и Ваган могли бы стать такими же, у них все для этого было, но им было отпущено слишком мало времени. Как жаль…

Сегодня утром, собираясь на работу, я увидела в новостях по русскому телевидению сюжет о встрече Путина и нашего американского Secretary of State John Kerry. Мистер Kerry заговорил о празднике Победы. Он, конечно, возложил венок в Александровском саду, поздравил всех ветеранов и Путина лично, а потом и говорит: «К сожалению, в моей стране мало знают о вкладе Советского Союза в победу над фашизмом, о ваших потерях и вашем героизме».

Поверьте мне, простому обывателю, это абсолютная правда. Они ничего не знают о нашей войне и нашей победе. Их пропаганда работала просто великолепно, и очень долго мы все в их глазах были монстрами, которые придут со своими ядерными бомбами в их экономический рай, и все: конец развитому капитализму.

Я вообще молчу про их бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. Мы с Джеффом как-то долго спорили об этом историческом факте, как надо его воспринимать. Джефф говорил: «Это была военная необходимость остановить японцев и отомстить за наш Perl Harbor. Сколько кораблей они взорвали и потопили, сколько людей погибло!»

– Сколько? – спрашивала я. И сама себе отвечала. – 2304.

А в Японии за два дня погибло 200 000 людей и еще умерло 200 000 от болезней в течение 60 лет. Только такая нация, как японцы, смогла выжить после такой трагедии, благодаря своей сплоченности, трудолюбию и невероятной ответственности.

– Ты понимаешь, – возмущалась я, – что обречь людей на медленное умирание от лейкемии – это преступление против человечества. (Я тоже была хорошо воспитана нашей пропагандой). И знаете, что мне Джефф на это ответил?

– Если я буду думать, как ты, как же я буду верить моей стране? Как я буду жить здесь? Нет, ядерная бомба была необходима для нашей безопасности.

Вот так. «Даже если моя страна не права – это моя страна».

Я росла в семье военных. Моя подруга Марина тоже. Да еще Марина родилась 8 мая за 30 минут до полуночи, почти 9-го мая. В детстве мы всегда праздновали ее день рождения именно 9-го мая.

9 Мая был наш самый любимый праздник. Родители наши всегда отмечали День Победы с большим размахом: утром – парад, вечером – танцы.

В годы моего детства главный военный парад проходил 9-го мая на Красной площади, а в столицах союзных республик проходили свои местные военные парады. Наши с Мариной папы по молодости тоже участвовали в парадах. Помню, однажды по площади Ленина в Ереване промаршировал военный госпиталь. И папа чеканил шаг в строю своих коллег-докторов.

В тот праздничный майский день он уехал к месту сбора еще засветло, а мы с мамой приехали на площадь Ленина по-позже. У нас были специальные пропуска. Мы стояли прямо в первом ряду, недалеко от трибун.

День был прекрасным, солнечным, теплым. Мы с мамой были очень нарядными: мама в тот день надела желтое кремпленовое платье мини и белые босоножки на платформе и высоком, широком каблуке. На мне было розовое платье с белым воротником и карманами, на которых были вышиты красные клубнички. Белые гольфы и красные лакированные туфельки дополняли мой наряд. В волосах у меня, по советской традиции, красовались огромные белые банты, размером с мою голову.

У мамы в руках были красные гвоздики, а у меня – красный флажок и шарики. Вокруг нас стояли такие же нарядные люди с цветами в руках, много ветеранов пришло на площадь: тогда они еще были живы. Я чувствовала, как мое сердце переполняется радостью и счастьем от того, что я живу в такой прекрасной стране.

Парад начался ровно в десять часов по ереванскому времени, то есть на час раньше, чем в Москве. Парад был самым настоящим. Чуть меньше людей, чуть меньше военной техники, чуть поменьше военный оркестр. Но с теми же открытыми машинами ЗИЛ, с командующим и принимающим парад, и с Демирчяном на правительственной трибуне. С каждым ударом барабанов у меня прыгало сердце. Мама сказала:

– А вот и госпиталь.

Я узнала моего папу в колонне одинаково одетых, одинакового роста одинаково четко чеканящих шаг военных. Потому что только он был в очках. Я махала ему своим флажком и кричала: «Папа, папа! Ура-а-а!» И я уверена, он меня увидел, он не повернул головы, но я все равно знала: он меня увидел.