А вечером, как обычно, собрались отмечать день рождения Марины.

Когда мы подросли, мы потеряли интерес к параду. А тут еще оказалось, что у моей одноклассницы и соседки Асмик день рождения тоже 9 мая, и пришлось разрываться между Мариной и Асмик. Мы часто выезжали в этот день за город на шашлыки-хорововац. Погода, природа – все было прекрасным в то время.

Спустя много лет я приехала к Марине в Нью-Йорк на ее день рождения. Мы отлично повеселились сначала на природе с неизменным армянским хоровацем в неизменной армянской компании на острове Рузвельта, где Марина живет. Это небольшой островок между Манхэттеном и Квинсом. А потом было очень долгое продолжение банкета у Марины дома с танцами и громким пением, как положено – «этот День Победы порохом пропах»…

На следующий день, именно 9-го мая, мой ученик из донецкой школы Миша Деревичер пригласил меня, свою бывшую классную руководительницу и учительницу биологии, в ресторан. Он окончил школу в Донецке в 1996 году, и в том же году его семья переехала в Америку. Миша заехал за мной на «лексусе», и мы отправились на Брайтон-Бич в русский ресторан «Волна». Мы сидели на открытой террасе, а вдоль пляжа по деревянному настилу (Брайтон-Бич – это набережная) прогуливались наши ветераны. Старенькие, но в парадной военной форме и со всеми своими орденами и медалями на груди. Даже в Америке у меня был настоящий День Победы.

В Америке 9-е мая – обычный рабочий день. Но к своей медицинской форме я с честью прикрепила георгиевскую ленточку в память о моем деде Григораш Дмитрии Алексеевиче, прошедшим всю войну и выжившим, в память о моем отце, военвраче, у которого тоже была своя война в Афганистане, и в честь всех погибших, всех выживших и всех помнящих великую нашу войну и великую нашу Победу.

Любой бюрократизм любой национальности, будь то американский, советский, независимо-украинский, российский или армянский всегда наводит на меня ужас. Общение с тетками из любой бюрократической системы для меня – стресс. И всем, кто ругает наш незабвенный и неискореняемый бюрократизм, я хочу сказать: вам даже и не снилось, какого расцвета достиг бюрократизм в США.

Я работаю в клинике. И прежде чем мы хоть пальцем прикоснемся к нашим уважаемым пациентам, они подписывают пять соглашений с нами, а то, знаете ли, благодарные пациенты просто обожают судиться со своими докторами. Сначала они подписывают бумагу о том, что обязуются оплатить наши услуги и что они – платные, и что медицинская страховка не оплачивает косметологические процедуры, и что мы их предупредили, что наши услуги платные и т. п. Затем бумагу о том, что пациент (в большинстве случаев, пациентки) получит именно подтяжку век, а не бровей, и что он предупрежден о том, что это подтяжка именно век, а не бровей. Потом следующая бумажка о том, что любая операция – это риск инфекций, кровотечений, реакций на анестезию и т. п., и пациент об этом риске предупрежден. Но это еще не все. Поскольку мы обязательно фотографируем наших пациентов до и после операции, иногда во время нее, а бывает что и снимаем их на видео, то они подписывают еще один важный документ о своем согласии или отказе на использование их фото и видео в рекламных, образовательных или медицинских целях, и что поставлены в известность о нашем обязательстве хранить тайну процедуры. И, наконец, под занавес, надо еще расписаться в получении инфомации о том, что любой восстановительный период после операции сопровождается синяками, отеками и дискомфортом, и что мы об этом предупредили, и что пациент обязуется неукоснительно следовать нашим советам, а именно – часто принимать душ с мылом и обильно смазывать лицо вазелином. И только подписавшие все вышеперечисленное счастливчики окунаются в волшебный мир ботакса, липосакций, разрезов, подтяжек, швов, синяков и отеков.

Как я понимаю мою маму, которая еще на заре супружеской жизни заявила: «Дорогой Саша (это мой папа и мамин муж), я торжественно клянусь, что буду каждый день готовить обед из трех блюд и компот, стирать, убирать, гладить пододеяльники и твои сорочки, штопать носки и пришивать воротнички к школьной форме нашей дочери, но только никогда не посылай меня в ЖЭК». И папа навсегда взвалил на себя эту тяжелую обязанность, и это было очень мудрым соглашением. Потому что только папина военная форма офицера медицинской службы, очки в тяжелой оправе и портфель-дипломат производили впечатление на теток из ЖЭКа, и они беспрекословно пропускали его в святая святых – кабинет начальника.

И я с молоком матери впитала стойкую неприязнь ко всем формам бюрократизма в целом и ЖЭКа в частности. И, когда я доросла до возраста самостоятельной женщины с собственной квартирой, мой папа опять взял на себя тяжелые обязательства по общению с моим ЖЭКом. Но иногда даже его энтузиазма и влияния не хватало, и он звонил мне и тоном офицера, которому никогда нельзя возражать – себе дороже – приказывал: «Вита, завтра тебе обязательно надо зайти в ЖЭК и взять такую-то справку». Меня сразу же начинало, как говорит моя дочь Ева, «типать», и я всеми фибрами души пыталась вызвать резкое повышение температуры своего тела, чтобы назавтра с чистой совестью уйти на больничный.

Но иногда, взяв у некоторых своих учеников хамства в долг, приходилось самой топать в ЖЭК на улице 50-летия СССР (в Донецке и площадь Ленина цела, и районы города по-прежнему называются Ворошиловский, Калининский, Кировский). После нескольких безрезультатных походов, я раз и навсегда уяснила для себя, что без каких-либо мало-мальски знакомых добиться чего-нибудь от железобетонных теток – пустая трата времени. Когда бы я ни приходила, в паспортном столе оказывался обязательно неприемный день, пятидесятилетняя бухгалтер – в вечной шерстяной кофте и с пуховым серым платком от сквозняков и радикулита на месте бывшей талии – буквально за день моего посещения вдруг отправлялась в шестилетний декретный отпуск, а слесарная бригада в авральном порядке срывалась на объект до скончания века, где что-то «опять, твою мать, прорвало». Проведя быстрый опрос в собственной школе, где я работала учительницей, я выяснила, что начальник ЖЭКа – бабушка одного из моих учеников, который ох как не любил мои предметы – биологию и химию. После знакомства с бабушкой все переменилось. И мои последующие визиты в эту контору превратились если не в удовольствие, то по крайней мере перестали вызывать у меня стресс и послестрессовую депрессию.

Но вернемся в Америку.

Пару дней назад мне пришлось отправиться в наше украинское посольство. Предыдущие посещения оставили неприятные впечатления, поэтому мое настроение испортилось еще за неделю. Не надеясь ни на что, а просто для очистки совести – вот видите, я все старалась сделать как положено, но не получилось – я набрала номер посольства. И номер, который никогда не отвечал, вдруг ответил голосом диктора украинского Центрального телевидения. Это был всего лишь автомат, который читает опции, но мне хватило, чтобы испытать шок. Я понажимала на все кнопки, следуя инструкциям Голоса, и попала в голосовую почту, где меня попросили оставить свои сообщения не при себе, как обычно, а для конкретного человека, назвав его имя и фамилию. От растерянности я наговорила все, что мне нужно, не переставая удивляться новому, доселе невиданному, сервису нашего посольства. Чудеса на этом не закончились. Мне перезвонили! Ответив на все мои вопросы, обещали подготовить нужные мне документы к завтрашнему дню и даже посоветовали не получать новый украинский паспорт, а продлить истекший, всего за 50 $.

С легким сердцем, в компании с мамой, потому что именно ей предстояло подписывать некоторые доверенности, на следующее ясное, солнечное, летнее утро мы двинулись в посольство.

Никогда не знаешь, где именно тебя подстерегут неприятности.

В посольстве все было прекрасно: доверенности подготовлены; оставалось только сходить на почту, оплатить услуги и все. И даже неприятная новость о том, что такой паспорт, как у меня, никто и никогда мне не продлит, не испортила мое солнечное настроение. «Надо менять!» – сказали мне в посольстве. «Ну что ж, менять так менять», – браво ответила я и даже не скривилась, узнав, что получение нового паспорта обойдется мне в 160 $.