В аэропорт Джефф привез меня вовремя. Выгрузил мои чемоданы, поцеловал на прощание и уехал обратно на работу. Я сама прикатила свои чемоданы к стойке «Аэрофлота». Русского-ворящие девушки на регистрации взвесили мои чемоданы, и как я ни старалась ставить чемоданы на весы хитро – так, чтобы полчемодана свисало – бдительные работницы заметили мой маневр, видно, не одна я такая умная, и заявили, что у меня в большом чемодане перевес на 2 кг. Предложили переложить вещи из одного чемодана в другой. Чемоданы мы закрывали накануне вечером вместе с Джеффом: я по очереди лежала на них, придавливая всем своим немалым весом, а Джефф, распластавшись на полу, пытался застегнуть молнию на чемоданах. Поэтому мои чемоданы нельзя было открывать ни в коем случае. Но пришлось, потому что доплата за 2 кг в «Аэрофлоте» стоит 100 $. Скучающая очередь на регистрацию насладилась бесплатным развлечением и увлеченно наблюдала как из чемоданов вываливали американские сувениры в виде бутылок бурбона и текилы, а также предметы моего нижнего белья.

Следующей неприятностью оказалась потеря посадочного талона, но это быстро исправили, напечатав новый. В ожидании посадки в самолет и попивая вино, я решила сделать пару снимков на фотоаппарат. Неприятности продолжились – фотоаппарат приказал долго жить. Смахивая слезы досады – ну почему «закон подлости», как и закон всемирного тяготения, никогда не подводит? – послала сообщение Джеффу: «Дорогой, купи новый фотоаппарат, потому что мой только что сломался, и привези с собой в Ереван». И тут же получила правильный ответ: Ok, honey.

«Аэрофлот» теперь летает «Боингами», и каждый рейс назван в честь какой-нибудь знаменитости. Рейс Вашингтон – Москва носит имя Пушкина. И правда, чем самолет хуже парохода?

Мне попался русскоговорящий (а какой еще на рейсе в Москву?) попутчик: биохимик из Мэриленда. Он мне вежливо предложил пересесть к окну, я отказалась и задала умный вопрос: «А вы в Москву летите?» Лед был сломан, мы познакомились и скоротали нудное время десятичасового перелета увлекательными разговорами. Когда подошло время спиртных напитков мой сосед заказал красное вино, а я, как оказалось позже очень предусмотрительно, – белое. Не прекращая интересной беседы ни на секунду, мы отпили чуть-чуть вина, и тут началась турбулентность. Нас закачало из стороны в сторону с такой страшной силой, что наше вино немедленно оказалось на наших столиках и, частично, на нашей одежде. Мои джинсы сразу же стали неприятно-кисло пахнуть, а белая сорочка моего соседа покрылась кровавыми пятнами. Командир дал команду всем, в том числе и стюардессам, сесть и пристегнуться. Остаток вина мы залили в себя одним большим глотком и оно, вино, грозилось выйти обратно всякий раз как мы провали-вались в воздушную яму. Болтанка была такой сильной, что я попросила соседа посмотреть в окно, не оторвалось ли вдруг у самолета чего-нибудь. Оптимист-сосед радостно доложил: «Крылья на месте».

Во время завтрака повторилась та же история: не успели красавицы проводницы развезти кофе и чай, как самолет снова пересчитал все воздушные ямы.

Тернист путь к встрече с любимыми. Уже по прилету на родную армянскую землю пограничники заявили, что я не похожа на свою фотографию в американском паспорте. Я стала оправдываться, что 13 часов перелета и недосып и прочая и прочая вконец подкосили меня, но недоверчивая девушка позвала главного пограничника, и мне пришлось пройти неприятную процедуру пристального разглядывания моей физиономии и сличения ее с фотографией:

– Снимите очки, наденьте очки, улыбнитесь, перестаньте улыбаться, теперь нахмурьтесь!

Но я не могла хмуриться, и не потому что – «ботокс», а потому что уже видела моих дорогих встречающих и предвкушала прелесть нашей встречи и замечательного отпуска.

«Я вернулся (или вернулась в интерпретации А. Пугачевой), мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухших желез». Эти строчки О. Мандельштама крутились у меня в голове, когда самолет Москва-Ереван, сделав большой плавный разворот над башней аэропорта «Звартноц», пошел на посадку. Едва шасси коснулись земли, пассажиры зааплодировали: спасибо, что посадили. Через два ряда кресел, впереди, маячила знакомая до слез Мандельштама седая голова бывшего возлюбленного, но я его не окликнула, боясь ошибиться, все-таки десять лет не виделись. А он меня не заметил. Вот такая ирония судьбы: любимая когда-то до тех же слез и всех возможных прожилок женщина летела в том же самолете, а он и не почувствовал, и не обернулся.

Дорога из аэропорта промелькнула в разговорах о долгом перелете из Вашингтона, погоде, планах на ближайшие дни. Мои подруги-одноклассницы Зара и Лиза сидели рядышком на заднем сиденье, я не видела никаких перемен на их лицах: они были точно такими же, как сорок лет назад, когда мы все встретились в ереванской школе № 122. Для меня они так и остались «девочками». Я сидела впереди на пассажирском сиденье вполоборота к ним и не могла оторвать взгляда от их родных лиц: «Я вернулась, мой город!»

Лиза и Зара попеременно тыкали меня в плечо и призывали:

– Посмотри направо, это американское посольство, самое большое в СНГ, и даже больше, чем в Москве.

Они гордились, мои девочки, что у них в Армении что-то самое большое.

– Это коньячный завод, узнаешь? Его теперь купили французы. Все распродают. Нашу национальную гордость, – сокрушалась Зара.

Мне и не узнать? «Главному потребителю армянского коньяка в мире»?

– Это стадион, помнишь? А там – теннисные корты.

Узнаю корты и вижу себя девятилетней девочкой с большой теннисной ракеткой в руках, с двумя белыми лентами, туго-туго вплетенными в мои тонкие детские косички, и в белой в черную полоску юбке в складку, которую специально для занятий большим теннисом сшила мамина портниха тетя Римма.

– А здесь новый молл, торговый центр, – уточнила Зара.

Мимо проплывали знакомые названия H&M, Aldo, Bulgary.

– Только сюда почти никто не ходит, у людей денег нет. Покупают все, как и прежде, на рынке.

А вот и Киевский мост. У меня защемило сердце. Какой он маленький! А в детстве он мне казался таким высоким, длинным, огромным, страшным. Постоянно ходили слухи, что отчаявшиеся люди бросаются с Киевского моста и даже не долетают до земли живыми: у них в полете разрывается сердце. Вспомнила, как однажды с одноклассниками шли по Киевскому мосту, возвращаясь с концерта ВИА «Цветы», и орали во весь голос «Hotel California» несравненных «Eagles», исполненную в тот вечер «Цветами» с Сарухановым и Наминым. И мост был таким длинным и не хотел заканчиваться, и весь «Отель Калифорния» как раз вместился. Да-а, «когда деревья были большими»…

– Лиза, – обернулась я к девочкам, – а вы в каком доме жили? Кажется в этом, напротив Цицернакаберда?

– Да, – засмеялась Лиза. – Помнишь нашу маленькую однокомнатную квартиру, откуда мы ходили к мемориалу?

– У тебя день рождения 24-го апреля. И сначала мы ели торт, потом танцевали под магнитофон, а потом, просто перейдя дорогу, поднимались на Цицернакаберд и несли туда те цветы, которые пару часов назад дарили тебе, твоей маме и бабушке, и была это сирень и красные тюльпаны, которые к вечеру открывались настолько, что напоминали лопухи.

– А помнишь? – спросила Лиза. – Мы шли в скорбной толпе к мемориалу памяти жертв геноцида и смеялись и шутили, потому что только что веселились у нас дома.

– Да-да, и все делали нам замечания, – подхватила я. – Нельзя смеяться в такой день. Мы старались делать грустные лица, и все равно не могли быть серьезными, потому что вот только что были мороженое и лимонад, и игра в «Ручеек», и танцы.

– Девочки, вон там наша школа. – сказала Зара.

– На самой зеленой улице на свете.

Акации росли в два ряда с двух сторон тротуара. А в девяностых, когда не было ни света, ни газа, их спилили, чтобы топить буржуйки в квартирах.

– Ну что ты, Вика, посмотри вокруг. Та же зеленая улица Арзуманяна и те же деревья, они снова выросли.