Вероятно, ни у кого никогда не было такого веселого и бестолкового ремонта. В школах — каникулы, и с утра все Риммины ученики набивались в квартиру — повернуться негде. Всем хотелось помочь. Они шумели, спорили, с чего начинать, а дело не двигалось. Так продолжалось два дня, пока Коля Мартынов не взял руководство на себя и не объявил:

— Все — вон! Остаются только старшие ребята. А вы, Рисанна, идите к директору. Помните, он достал обои для задника к «Славе», а писать на них было нельзя — промокали. Мы их в подвал сложили. Никому они не нужны. Он даст.

Обоев хватило на полторы комнаты. Коля походил, подумал, что-то посчитал на бумажке и сообщил решение:

— Обои не до потолка наклеим, а сверху трафарет сделаем в тон, вроде широкого бордюра.

Римму он послал на рынок купить белил для дверей и оконных рам. Когда она принесла несколько банок, выяснилось, что ее надули: в них была густо-серая шаровая краска, такой красят орудия на военных кораблях. Она очень огорчилась:

— Как в каземате будет.

— А мы по ней веселенький орнамент пустим, — утешил ее Коля.

Пока шли малярные работы, Римма с девочками сидели во дворе на скамейке, стоявшей под единственным деревом, переговаривались с мальчишками через открытые окна и выполняли мелкие поручения Коли: что-то принести, где-то вымыть.

Недели через две Коля высунулся в окно и негромко позвал:

— Рисанна, прошу. Принимайте работу.

Римма ходила по своему новому жилищу, поражаясь Колиной фантазии, и только вздыхала:

— Ох, Коля!.. Ну, Коля!..

Действительно, это была необыкновенная квартира: на двери был нарисован добродушный гном, любезно приглашающий войти, его окружал орнамент из фонариков. Оконные рамы в комнатах были осыпаны желто-ржавыми кленовыми листьями. На двери в кухню появился веселый поросенок с полной корзиной аппетитных овощей. Кухонное окно обрамляли перья зеленого лука, кудрявые петрушка и укроп. Грозный шаровой тон едва просвечивал.

— Коленька, ребятки, — проговорила Римма, закончив осмотр, — даже не знаю, что сказать… Как вас благодарить?.. Я такого и представить себе не могла.

На следующий день Римма с девочками вымыли окна, полы и даже два лестничных марша, чтобы не таскать грязь в квартиру. От чистых стекол и светлых полов краски засверкали еще ярче.

— Хорошо, но немножко странно, — говорила Ляля, бродя по квартире, — не то — в театре, не то — в сказке…

Римма решила устроить новоселье со своими ребятами до переезда. Они с Лялей напекли груду «хвороста», истратив весь «неприкосновенный запас», по двум карточкам вместо хлеба купили сушек.

Вечером собрался весь ее кружок. Расселись на полу, на подоконниках. Пили чай, вспоминали, как пришли записываться в Дом пионеров, как отличился тогда Митька, свой первый спектакль, перебивали друг друга, смеялись… Потом примолкли — еще слишком близко были бедствия, потери, они еще не могли веселиться от души. Тогда Коля попросил:

— Митька, споем?

Митя запевал военные, рвущие сердце песни, остальные в унисон подтягивали. Римма молчала, боялась испортить, но слушала с волнением, думая: «Какой голос у мальчишки! Прямо в душу западает. И все чувствует, о чем поет».

На следующий день Римма перевезла своих.

Наталья Алексеевна, войдя в квартиру, оторопело постояла перед гномом, потом, осмотрев все Колины художества, сообщила:

— Ну что ж! Очевидно, и к этому можно будет привыкнуть.

Шурка возвращалась в Ленинград в январе сорок шестого с Валериной матерью Анной Игнатьевной. Теперь между ними лад. «А все почему? — думает Шурка. — Знаю, где чего говорить, когда чего делать». Как все ограниченные люди, Шурка считала себя умной, хорошо понимающей жизнь, принимая свойственную ей изворотливость за житейскую мудрость.

Гудит паровоз, натужно тянет длинный состав. Свекровка завернулась в платок, ткнулась в угол — спит. А Шурке не спится, вспоминается, как туда, в Новосибирск, ехала — горюшком захлебывалась. Одна, думала, на белом свете осталась: бабка, верно, под немцем сгинула, Валерка из госпиталя придет — как ему еще кривая жена поглянется? Мало чего Римка говорила — больше любить будет…

А Римка-то — подружка ненаглядная — змеей обернулась. Чего только для нее не делала, а она, как Борьку откормила, через губу стала говорить, мимо смотреть. Вот чего Шурка за доброту свою получила!

Зря она Римке про Филиппыча брякнула. Думала, порадуется за подругу: не хуже других — в отдельной квартире с большим начальником живет, а она перекосилась, будто уксусу хлебнула. Не натрепалась бы Валерочке… Да где? Даст бог не встретятся.

А Филиппыч? Старый хрыч! Как в военторговской столовке повстречались, он все: «Ах, какое у вас лицо прекрасное! Ах, какая вы необыкновенная!» Заботником прикинулся: «Были бы вы не замужем, предложил бы комнату у себя. Дурных мыслей, говорил, у меня нет, просто вы бы в человеческих условиях жили и мне не так одиноко — живой человек рядом». Шурка и не поняла: «А замужней почему нельзя?» Он даже глаза выкатил: «Узнает ваш муж, что вы у постороннего мужчины живете, какой удар для него будет!» Что делать? Пришлось незамужней сказаться. Грех это, конечно, да тошнехонько в общаге было: тридцать коек одна к одной для тепла приставлены, а все равно холодюга. Девки подобрались как собаки злые, поедом Шурку ели: «Ты сыта, целый день в тепле, значит — воду таскай, дрова коли». Одна вредная баба прямо садила: «На тебе, Шурка, снаряды бы возить, а ты работенку нашла — кашу по тарелкам размазывать».

Раздатчицей она тогда работала. Конечно, завидовали.

После общаги у Филиппыча — рай! Дров, керосина, свечей с мирного времени много запасено — жена, видать, у него заботливая. И не полез он к Шурке, верно, сама пошла. С неделю обжилась в чистоте, тепле, продукты с прежней квартиры перетаскала, по местам распихала — душа больше не болит. Надо было человека отблагодарить, коли сам стесняется. И пошла. Он-то спервоначалу вовсе сдурел: руки целовал, стихотворения говорил. И Шурка к нему с душой: обстирает, накормит, всяко обиходит. Чего мужику надо?

А время пошло — кривиться стал, за старуху свою трястись, совесть ковырять. К весне вовсе взашей гнать начал. Она тогда столбом встала: «Некуда мне уходить! Добывай комнату!» Он аж зубами заскрипел: «Никогда незаконного не просил, а тут придется». Достал! И прощаться не захотел. Жорке велел без него увезти. А чего она ему плохого сделала? Вон какие люди бывают!

В глубине души Шурка понимала, что и Римма, и Иван Филиппович — люди хорошие, тем обиднее было, что они отвернулись от нее. И как ни ругала она их про себя, заноза все равно оставалась.

А Жорик-то! Парень веселый, горячий, после хиляка Филиппыча радость с ним узнала. Комната своя — теперь бы и пожить! Так и Жорка в душу наплевал: «Не, хочу, сказал, с тобой. Перед людьми совестно».

Шурка слышала его слова: «За куски куплено». Ей тогда страшно стало: вспомнила пакетики, кулечки, которых давно нет — съедены, а она столько добра к себе тащит. Ей даже захотелось сказать Римме: «Ладно уж, оставь, чего тебе надобно», но одумалась: «Не носи я тогда продукты, она с мамашей давно б померли, про Борьку и говорить нечего, а вещички б все равно без пользы сгинули». И выходило у нее, что греха тут нет: и людей спасла, и вещи целы. «За деньги б купила — никто слова б не сказал: на то и деньги, чтоб покупать, а нынче продукты дороже денег». Она как будто успокоила себя этим рассуждением, но еще одна заноза застряла.

Одна Шурка осталась одинешенька! Обратно раздатчицей в столовку пошла. А там не поговоришь — поворачиваться поспевай. И котлы чисти, и пол скреби. Штатов, говорили, не хватает. Бабы кругом замороченные, всякая со своей бедой цацкается, нужны им Шуркины переживания!

На счастье, соседка по квартире — Тамара Николавна — из стационара вернулась. Хорошая женщина, культурная, хоть и старая. Ходила еще плохо — ноги как колоды, а Шурку встретила с лаской: «Я так рада, что вы у нас поселились. Вы такая милая, красивая, обо… обонятельная…» А Шурка за доброе слово душу отдаст! Как с работы придет — Тамару Николавну к себе ужинать. И с собой ей кусок какой сунет. Из вещичек кой-чего у нее купила: лампу на длинной ноге, кружавчиками покрыта, посудишку кой-какую… Отчего хорошему человеку не помочь? И наговорилась всласть: про Валерочку, про Филиппыча все обиды выложила, и Жорку не забыла. Тамара Николавна утешала: «Не огорчайтесь, деточка. Вы такая красавица, у вас еще много радости впереди».