Н а т а л ь я  П а в л о в н а. Не разумнее ли вам вернуться домой?

М и ш а. Некуда возвращаться. Дома больше нет. (После паузы.) Если вы хотите позвонить, возле ресторана есть телефон.

Наталья Павловна и Миша уходят налево. Справа входят  А л е н а  и  Р о м а н.

Р о м а н (вытирая руки носовым платком). Хотел я, Хавроньюшка, в нейрохирурги податься, выяснил: не резон. По сравнению со мной — перекатная голь. (Переживая прежнюю обиду, передразнивает Наталью Павловну.) «Зачем вы взяли у старушки три рубля?» (Кричит за кулисы.) А затем, что у меня ни папы, ни мужа, ни любовника нет. Я из ремеслухи вылупился. Сам не возьму — на блюдечке не поднесут. Как говорит мой коллега Вася Хваткин, прогрессивное человечество за то и боролось, чтобы я, пролетарий, не за прибыль для капиталиста ишачил, а зарабатывал для себя.

А л е н а. Не пролетарий, калымщик ты. Частный сектор. Пользуешься беспомощностью людей. У государства руки не доходят, а ты тут как тут.

Р о м а н (несколько растерявшись от неожиданного удара). Это я-то беспомощностью пользуюсь?

А л е н а. Именно.

Р о м а н. Ну, а ты? Да ведь ты на рынок три мешка картошки везешь, а с рынка денег мешок.

А л е н а (вздохнула, спокойно). Картошку мы не продаем.

Р о м а н. Значит, огурчики малосольные или творог.

А л е н а. И коровы у нас нет.

Р о м а н. Откуда же папаша деньги берет на пропой души?

А л е н а. Мы с матерью думаем — угощают его. (Поспешно, боясь пробудить в Романе жалостливое к себе отношение.) Зато пенсию он в дом отдает. Мать уборщица, я на стипендии. Так что сыты, обуты. Все нормально, как у людей.

Р о м а н. «Обуты»! Ты на туфельки Натали посмотри, а потом на свои.

А л е н а. А что? Кожа. На платформе. В раймаге брала за восемнадцать рублей.

Р о м а н. Да платформы не носят уже.

А л е н а. А я, Рома, не завистливая. Не все принцессами родятся. Кому-то надо и своими ногами в гору взойти.

Р о м а н. Ну, а я о чем толкую? Мишка из принцев. Мы пешим ходом в гору идем. У меня, например, приятель киномеханик есть. Так он летом с передвижкой по дальним селам ездит, крутит заграничный боевик. По двугривенному с носа. Народ валом валит. Все довольны. Двух лет не прошло — «Запорожец» купил.

А л е н а. Значит, незарегистрированными билетами торгует. Это все равно что фантиками от леденцов. Не государству деньги идут. Я так думаю: если тайно и не по закону — не лучше, чем воровство.

Р о м а н (долго смотрит на нее как на чудище, возникшее из-под земли). Я тормоз починил, под машиной лежал. Выходит, деньги не за труд получил? Выходит, я их уворовал?

А л е н а. Этого я не сказала. Только труд труду рознь. Вору тоже не в карман уворованное кладут. Потрудиться надо. Может, даже побольше, чем тебе. К примеру, по водосточной трубе взобраться да там еще в форточку пролезть.

Р о м а н (обиделся). Ну вот что, выбирай: или ты в этой машине путешествуешь, или я. Гусь свинье не товарищ.

А л е н а (весело). Это ты, что ли, гусь?

Р о м а н (орет). Я!

А л е н а. Гусь шипит, а ты рычишь. Ты, Рома, не гусь. Выше бери — лев. Царь зверей. (Отступив на шаг, рассматривает его.) И впрямь. Грива. В кожу одет. И что главное — гордишься собой. Вот только с благородством как? Лев, говорят, только от голода охотится. К сытому к нему косулю подведи — мимо пройдет.

Р о м а н. Вона! Я думал, ты вместо пугала огород сторожила. Снизошел. Пригласил в компанию. Доверился. Душу открыл. А ты меня сперва в воровстве обвинила, теперь говоришь, что во мне благородства нет.

А л е н а (ее забавляет запальчивость Романа). Нет, Роман, этого я не говорю.

Р о м а н. Говоришь! А благородство во мне есть. И я это, между прочим, могу доказать. (Гордо.) Гляди. Вон туда, на окошко почты, гляди. Наталья Павловна опять в Москву звонит. Возле каждой почты просит остановить. И вот ты не знаешь, о чем она говорит, а я знаю. И я могу эту тайну раскрыть. Хотя бы тебе. А я не раскрываю. Молчу. А теперь сообрази — почему? А потому, что благородство мне не велит.

А л е н а (не сразу, как с ребенком). Ой, Ромка, какой же ты мальчик еще! Я поначалу думала: дурочка я рядом с тобой. А теперь вижу — ошиблась. Ты на моего младшего братишку похож. Он тоже свою личность утвердить норовит. Ему никто не противоречит, а он норовит. Прет на рожон. И если уж ты про благородство говоришь, так про тайну — позабудь. Не намекай даже. Совсем позабудь. Будто и не слышал о ней. А так не благородство выходит, а хвастовство.

Роман с опасливым недоумением смотрит на невинно улыбающуюся Алену. Затемнение.

Поздний вечер. Лес. Костер. В глубине — палатка. Поддерживая угасающее пламя, Роман, сидя на корточках, дует в костер.

Р о м а н (кричит). Сейчас «Вэ бук» в костер полетит. Огню пища нужна. (Алене, которая входит справа.) За смертью вас посылать.

А л е н а (кидает перед ним две еловые ветки). Подбрось.

Р о м а н. Ты бы еще щепочку принесла. Это ж ему на один зуб. Топор подай.

А л е н а. Зачем?

Р о м а н. Дров нарубить. Я не нищий — гнилье подбирать.

А л е н а. Ты не нищий. Нищий просит, а ты нахрапом берешь. Сперва в чужой огород забраться, потом народное добро — лес погубить. А дальше?

Р о м а н (дует). С флорой разделаюсь — за фауну примусь.

А л е н а. И примешься. Если тебе в голову пришло за-ради чаепития березу загубить.

Р о м а н. Серьезная ты девка, Алена Петуховна. Что ни слово, то моралите. Басни пиши. Береза и злодей. (Импровизируя.) Один злодей срубил березу топором. Развел костер, уснул да и сгорел со всем своим добром. Сей басни такова мораль: всяк тот сгорит, кому берез не жаль.

А л е н а (садится рядом с Романом). Завораживает человека огонь. Это в нем вечное, от предков.

Р о м а н. Точно, от обезьян. Ты внюхайся — воздух какой! Еще не юг, но на подступах — Украина.

А л е н а. Убери руку.

Р о м а н. Пожалуйста. Хотя из благодарности могла бы и потерпеть.

А л е н а. Благодарность за что?

Р о м а н. Да хотя бы вот — палатку поставил. Вы с Натали будете под крышей блаженствовать, мы корежиться на сиденьях, караулить ваши невинные сны. (Жалуясь на Мишу.) Рядом кемпинг, домики на двоих. Бар. Иностранцы по-своему лепечут: «Как поживайт? Карашо». А этот Диоген удумал в лесу ночевать.

А л е н а. Руку!

Р о м а н. Что ты заладила: руку, руку! Ты погляди, куда я ее положил. На плечо. Товарищеский жест.

А л е н а. Все вы начинаете с плеча. Убери!

Р о м а н. Алена, попутчица, не разочаровывай. Про всех откуда известно тебе?

А л е н а. Наслышана. Только другие не ленятся: перед жестами еще и слова говорят.

Р о м а н. Какие слова?

А л е н а. Соответственные. Одни бдительность разговорами про природу усыпляют. Другие на одиночество жалуются. А есть и такие, что сразу про любовь.

Р о м а н. Так за чем дело стало. Я тоже не тунеядец. Давай про любовь.

А л е н а. Я полено с одного удара колю. Не доводи до крайности — убери.

Р о м а н. Вы что, сговорились? Одна самбистка, другая дровосек. (Поспешно.) Убрал. Вот. (Показывая руки, хлопает в ладоши.) Ладушки, ладушки, где были? У бабушки. Слушай, а вдруг нравишься ты мне?

А л е н а. Тебе-то, балованному? Чем?

Р о м а н. Мало ли. Еще по полочкам не разложил. Нравишься. А ты отпугиваешь. Так вот и засиживаются в девках, учти. (К Мише, который вносит охапку хвороста.) Где Натали?

М и ш а. В деревню на почту пошла.

Р о м а н. Дорогое хобби — каждые два часа по междугородному звонить.

А л е н а. Кому это она?

Р о м а н. А любовнику. Не все же недотроги вроде тебя.