Ручка водоразборной колонки пронзительно скрипела, и Буковская, следившая за наполняющимся ведром, не расслышала шагов приближавшегося полицая. Шимко застал ее врасплох, впрочем, судя по выражению лица, растерянность Ирены как будто доставила ему удовольствие. — А где же сын, что вам приходится самой качать воду? — Она поставила ведро, откинула волосы со лба и улыбнулась, чтобы скрыть растерянность: — Я отправила Витольда к сестре. Она живет в Щебжешине… — Буковская помедлила, чувствуется, что представляется случай немного сбить спесь с полицая, — дела у нее идут лучше, чем до войны… — Торговлишка? — заинтересовался Шимко. — Совсем напротив. Хорошая работа. Зять работает у немцев, а немцы умеют ценить добросовестных работников.

Постучал Витольд в эту дверь, когда-то наверняка белую, а теперь пожелтевшую, с грязными разводами. Постучал, не ведая, кто ему отворит. Может, Якуб Блюм, который беседовал со смертью, как с родной сестрой? Может, Файвель Пятьминут, который говорил с Блюмом, как с нахалом, неустанно сующим свой длинный нос в чужие дела? Отворила Ревека, жена Файвеля, и тут же попыталась захлопнуть дверь, сочтя, что парнишка перепутал адрес. Совершенно не похож на еврея, на полицая тоже не похож, слишком молод, чего ради такому переться в запретную зону? Витольд придержал дверь ногой: — Я к Розенталям… — Ах, так… — Ревека впустила его в переднюю. Протянула руку, словно желая поздороваться, но быстро спрятала ее за спину. — Ой, забыла о своей чесотке. Здорово бы тебе удружила. — Они смотрели друг на друга, Ревека смотрела с большим любопытством, ибо пыталась отгадать, какую выгоду могут извлечь Розентали из визита этого арийца. — Почему так тихо? — спросил Витольд, немного смущенный ее испытующим взглядом. — Где? — ответила она вопросом, не понимая, что он имеет в виду. — Здесь. Ни молитв, ни ругани… — А, значит, ты бывал в этом доме… — произнесла она в раздумье и пальцами левой руки принялась чесать правую. — Да, тихо, кому теперь читать молитвы или ссориться? Мой Файвель какие-то ямы роет на Затылах, где было стрельбище. Придет с работы и свалится, ни рукой, ни ногой не двинет. И сыночек у нас умер. Отец Файвеля в январе тифом заболел и быстро убрался. А Якуба Блюма забили насмерть за то, что дубленку не сдал, когда другие сдавали. Такой уж он был, не носил дубленку, но и не отдавал. Устроили тут обыск, Содом и Гоморру устроили… — А что у Розенталей? — спросил Витольд, опуская взгляд. Боялся, что прежде, чем услышит печальный ответ, увидит его в глазах Ревеки. Ждал, а она медлила с ответом, и он уже приготовился к худшему. — Ох, Розенталей еще ни одна смерть не навестила, — холодно ответила Ревека… Леон Розенталь лежал под взбитой периной, а присевшая возле него Доба маленькой ложечкой вливала ему в рот чай. И Леон первым увидал Витольда. — Неужели у меня жар? Или это наваждение? Взгляните, кто стоит на пороге! — Доба оглянулась и выронила ложечку, облив чаем подол. У прислонившейся к печке Сабины лицо было спокойное, даже безразличное. Не отразилось на нем ни удивления, ни радости. Ни страха, ни надежды. Розенталь начал выбираться из-под перины. — Такая неожиданность, такой гость. Очнитесь, женщины. — Слегка пошатываясь, в кальсонах и длинной рубашке, он поспешил навстречу Витольду и перехватил его еще в дверях. — Мальчик мой, сынок, вот и дождался я счастливого часа, и надежда моя не умрет… — Он обнял его, но не устоял на ногах, и Витольд помог ему добраться до постели.

Полицай Шимко взял у Ирены ведро и смешно засопел, как будто оно было неимоверно тяжелым. Только на кухне, пододвинув ему табуретку и предложив сесть, заговорила о муже. — У меня есть ячменный кофе, только нет сахара. Пьет ли полиция с сахарином? — Она смотрела на мужчину в синей шинели с таким вызывающим спокойствием, словно все ее трудности стали наконец улаживаться. — Из ваших рук я и отраву бы выпил, — засмеялся Шимко. Ирена присоединилась к его смеху, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что шутка полицая превосходна. — Итак, что же с Яном? — вернулся Шимко к главной теме. Тут для Ирены начались самые трудные испытания. Пришлось прибегнуть к чистейшей лжи. И самой неприятной. Вполне сознательно унизить Яна, дабы избавить этот дом от малейших подозрений и навязчивости полиции. Этого можно было бы не делать до отъезда Витольда в тот город, где он должен сообщить, что убежище ждет. А теперь это имело значение. — С Яном начинает проясняться. Ян поумнел, признался в своем происхождении… — Каком происхождении? — Так вы не знаете, что бабушка Яна была немкой? — почти выкрикнула Ирена, как будто неведение полицая было непростительным грехом. — Настоящей немкой? — встревожился Шимко и только теперь снял фуражку. — Ее звали Инга Кеммлер, ее родители были родом из Баварии, надо ли к этому что-либо добавлять? — Полицай Шимко отрицательно покачал головой — чего же добавлять, если все ясней ясного. Он вскочил с табуретки, быстрыми шагами обошел вокруг стола и потянулся к уже простывшему кофе. С сахарином. — Дьявольский фортель в стиле Яна. Ну и номер он отколол, экстра-класс. Если его теперь выпустят, он будет и орлом и решкой. Для немцев чист — по происхождению. Для поляков — узник Майданека. Орел и решка в одном лице.

Розенталь снова очутился в постели. Жена втиснула ему за спину две подушки, и он полусидя повел разговор. Вернее, монолог, ибо по мере сил никому не давал открыть рта. Он знал все, а если не все полностью, то большего не желал знать. Мир теперь так черен, что никакими белилами его не отбелишь и никакая чернота его более не зачернит. — Изыди, женщина, не показывай мне лекарство, вылей в помойное ведро эту пакость. Пододвинься, Витольд. Ничего мне не объясняй, я все знаю. У евреев хорошая разведка, хотя им нельзя и носа высунуть из города. А она все-таки действует. В середине января арестовали в Билгорае весь юденрат, так щебжешинские евреи узнали об этом раньше, чем здешняя жандармерия. Война наконец нас кое-чему научила. Научила? Нас? Точно знать, что приближается смерть, и защищаться от неизбежной смерти — это две книги на совершенно разные темы. Сабина, где книжка, которую тебе подарил пан Буковский? — Папа, ты же знаешь, что сожжена. Все сожжены, кроме твоих медицинских… — Одетая в толстый свитер, она все еще жалась к кафельной печке, а печь была холодна. За приоткрытой дверцей зияет чернотой погасшая топка. — Ну, знаю. Можно и так использовать книги. Мы жгли книги не на кострах, движимые ненавистью. Они нас обогревали. — Розенталь умолкает на минуту, он устал, взмок от волнения, но машет рукой, призывая жену: — Доба, не кажется ли тебе, что сегодня следует порубить стол? Зачем нам стол, если стулья уже пошли в огонь? А у нас такой гость, хотя бы теплом следует его попотчевать. Не дашь же ему черный сухарь… — Леон, это бессмысленно. — Доба приближается к постели, держа пузырек с лекарством. — Женщина, не показывай мне этой бутылки. Я думаю, надо стол порубить. — Подождем, Леон, не к спеху, — спокойно возражает Доба, — немного потеплело, а пока стол изрубим, пока кофе согреется, Витольду пора будет возвращаться. — Сабина закрыла глаза, словно ее усыпил этот разговор о повседневных делах, которые ничего не значат. Были книги, нет книг. Есть стол, завтра его не будет. Теперь Витольд смотрел только на Сабину и чувствовал себя лишним, униженным. В мечтах он представлял себе эту встречу совсем иной. Именно Сабина должна была обрадоваться ему больше всех. Его надежда должна быть ее надеждой. Розенталь, видимо, что-то почувствовал, погладил Витольда горячей, липкой от пота ладонью. — Не удивляйся, что Сабина совсем другая. Молчит, прячется в своей скорлупе, как улитка. Голод ее измотал, нервы замучили. Она здоровая, только слишком много плохого видит и мало ест. А теперь еще бегает на киркут, еврейское кладбище, ведь там после комендантского часа самое безопасное место. Вот и приходится потом отсыпаться у печки. — Вы отпускаете ее по ночам на кладбище? — возмущается Витольд, и это возмущение кажется Розенталю крайне забавным, он смеется, качает головой, как будто не может надивиться тому, что человеческая наивность столь живуча. — Ты задаешь странные вопросы. С какой стати мне ее не отпускать? Разве она одна ищет спасительной щелочки на киркуте? Жандармы уже столько раз устраивали облавы по ночам и перед рассветом на молодых евреев. Зачем Сабине здесь дожидаться, пока не придут за ней? — Доба Розенталь достала из кармана обломок черного сухаря и направилась к Сабине. — Съешь, сонливость пройдет… — Пусть спит. Сон здоровее сухарика из опилок… — Леон Розенталь заговорил так тихо, словно все же сомневался, что сон имеет преимущества перед сухарем.