Это значит, что перед Советским государством стоит задача перестройки всей технической базы народного хозяйства. А это требует новых, более солидных вложений во все отрасли экономики, новых, более опытных кадров, способных овладеть новой техникой и двинуть её вперёд.
Не удивительно, что одну из главных причин переживаемых трудностей генсек отнес на счет классовых врагов, общими мазками обрисовав формы их противодействия социалистическому строительству. Определенной новацией в постановке вопросов классового противостояния явилось то, что акцент был сделан на вредительстве, как одной из не сходивших со страниц газет тем. Прошедшие накануне процессы (промпартии и др.), а также новые, которые еще предстояло провести, делали эту тему особенно актуальной. «Злостное вредительство верхушки буржуазной интеллигенции во всех отраслях нашей промышленности, зверская борьба кулачества против коллективных форм хозяйства в деревне, саботаж мероприятий Советской власти со стороны бюрократических элементов аппарата, являющихся агентурой классового врага, — таковы пока что главные формы сопротивления отживающих классов нашей страны»[580] — резюмировал Сталин.
Сталин изменил бы своим непоколебимым взглядам, если бы не увязал рост внутренней напряженности в стране и обострение форм противостояния в самом обществе с происками зарубежных сил. Вообще при всяком удобном и неудобном случае сталинское руководство подчеркивало необходимость повышенной бдительности ввиду существования капиталистического окружения. Сопротивление отживающих классов происходит не изолированно от внешнего мира, а встречает поддержку со стороны капиталистического окружения. «Капиталистическое окружение, — указывал генсек, — нельзя рассматривать, как простое географическое понятие. Капиталистическое окружение — это значит, что вокруг СССР имеются враждебные классовые силы, готовые поддержать наших классовых врагов внутри СССР и морально, и материально, и путём финансовой блокады, и, при случае, путём военной интервенции. Доказано, что вредительство наших спецов, антисоветские выступления кулачества, поджоги и взрывы наших предприятий и сооружений субсидируются и вдохновляются извне»[581].
Не мог оставить генсек вне поля зрения и вопросы борьбы с уклонами в партии. Хотя на предшествовавших съезду пленумах ЦК правые и сочувствовавшие им потерпели сокрушительное фиаско, Сталин не считал, что эту страницу пора, наконец, закрыть. Я уже касался причин того, почему он и после разгрома той или иной оппозиционной группировки неизменно подчеркивал, что опасность с их стороны не стала достоянием истории. Здесь стоит оттенить одну мысль — Сталин в преддверии новых обострений положения в стране считал крайне важным и абсолютно обязательным подтвердить историческую необходимость и политическую неизбежность борьбы, которую он вел против группы Бухарина. Он говорил: «… Некоторые обывательски настроенные товарищи до сих пор еще думают, что можно было обойтись без борьбы с уклонистами. Нечего и говорить, что эти товарищи находятся в глубоком заблуждении. Стоит только оглянуться назад и вспомнить о художествах троцкистов и правых уклонистов, стоит только вспомнить историю борьбы с уклонами за истекший период, чтобы понять всю пустоту и никчёмность этой партийной обывательщины. Не может быть сомнения, что, не обуздав уклонистов и не разбив их в открытом бою, мы не могли бы добиться тех успехов, которыми по праву гордится теперь наша партия»[582].
Вообще надо заметить, что на съезде царила не только атмосфера всеобщего «одобрямс», но и имели место довольно серьезные критические высказывания, особенно по конкретным вопросам практической работы. Это, как говорится, была старая большевистская традиция, отступать от которой в тот период никто, в том числе и сам Сталин, не собирался. Напротив, обилие конкретных критических замечаний, в том числе и прежде всего в адрес промышленных ведомств и местных партийных и советских органов, должно было, по замыслам генсека, продемонстрировать подлинно демократический, открытый для любой критики, характер обсуждения вопросов. Однако пределы и границы критики имели четкие границы, преступить которые означало оказаться в лагере антипартийных элементов, тех, кто ставит под сомнение генеральную линию, олицетворяемую Сталиным. Уже сам по себе этот факт говорил о серьезном изменении общей атмосферы в партии в сторону показной, демонстративной и декоративной демократии.
Естественно, что на съезде не могли не выступить и представители потерпевшего поражение правого блока. Нельзя сказать, что их выступления отличались особой искренностью и чистосердечием. Скорее наоборот: они как бы выполняли роль кающихся грешников, хотя и решительно протестовали против самого этого термина. В этом отношении весьма любопытна речь М. Томского — человека прямого и искреннего, что подтверждали почти все, знавшие его лично. Я приведу довольно обширную выдержку из его речи, поскольку она в концентрированном виде служит как бы зеркалом, отразившим торжество Сталина — сокрушителя оппозиции. Одновременно эта речь передает атмосферу, господствовавшую на съезде. Итак, М. Томский заявил:
«Товарищи, прежде чем выйти на эту трибуну, я задавал себе неоднократно вопрос, чего собственно ждет от нас партия и чем мы виноваты перед партией, имея в виду то, что мы были руководителями известной вам так называемой правой оппозиции. Неправильно было бы, если бы после длительного периода внутрипартийной борьбы, в частности я, выступая на этой трибуне, попытался бы оправдать эту борьбу или попытался бы оправдать свои ошибки. Это было бы негоже. Это было бы неправильно. Всякий большевик-политик должен знать свою ответственность перед партией за свои поступки. Пристойно ли было бы, если бы после большой политической борьбы, имевшей к тому же международное значение, я вышел бы на эту трибуну для того, чтобы покаяться? Это было бы непристойно для большевика, и самый термин «покаяние» — не наш термин, церковный термин. (Общий смех.) Однако партия вправе потребовать от людей, которые десятки лет стояли на ответственных партийных постах, после длительной, упорной внутрипартийной борьбы, потрясшей партию до последней ячейки и имевшей отражение не только внутри страны, но и вовне, — партия вправе потребовать, и долг каждого большевика, действительного политика, подвести честно и добросовестно итог этой борьбе. Партия вправе спросить: кто же был прав? И на этот вопрос должны ответить не только те, то вел борьбу против оппозиции и победил оппозицию, но и те, кто был побежден, поскольку они хотят честно и добросовестно, вплотную загладить и исправить сделанные ими ошибки. Партия вправе спросить: кончена ли борьба, или партия не застрахована от рецидивов и отрыжек старого? И на этот вопрос должен быть дан честный ответ. И наконец надо вывести уроки этой борьбы. Я не стану особо останавливаться на том, кто прав. Это уже закреплено, воочию доказано, продемонстрировано не только на этом съезде, не только перед лицом нашей партии, но и перед лицом всего мира. С начала до конца права оказалась партия, и с начала до конца оказались неправы мы. Мы неправы были не только в своих идеологических построениях, мы неправы были в методах борьбы и формах борьбы»[583].
На съезде выступил также А. Рыков, занимавший пост главы советского правительства. (Что касается Бухарина, то он не был в числе делегатов съезда и не выступал на нем). Будучи тогда еще членом Политбюро, дни которого в составе этого высшего партийного ареопага уже фактически были сочтены, он вынужден был полностью признать свои ошибки. При этом он вел себя весьма достойно, отвергая нелепые наветы на него, распространявшиеся тогда в партийной среде явно по указке генсека. В ряде вопросов он дистанцировался от Бухарина. Но ехидно высмеял тех, кто требовал от него критики в адрес Бухарина. Вполне резонно формальный глава правительства поставил вопрос: «Скажите, что ошибочного теперь у Бухарина? Мы вместе отказались от ошибок. Но я никак не могу понять, почему я за свои ошибки должен ругать Бухарина, а не себя. Ведь я-то ошибался вместе с ним. Мне предлагают здесь по поводу моих разногласий с ЦК до ноябрьского пленума указывать на Бухарина и кричать: вот он, вор, лови его! За то, что я сделал, за те ошибки, которые я допустил, я за них сам отвечаю и ни на каком Бухарине отыгрываться не буду. И требовать этого от меня нельзя. За ошибки, сделанные мною, нужно наказывать меня, а не Бухарина»[584].