Вся речь Рыкова была выдержана в достойных тонах. Он понимал, что проиграл политическую борьбу и нет никаких оснований рассчитывать на снисхождение к побежденному. Ибо он хорошо знал Сталина и его характер, чтобы питать на этот счет какие-либо иллюзии. Возможно, в связи со Сталиным ему приходили на память слова из пушкинского «Бориса Годунова»: «Что ни единой он обиды с тех пор как жив, не забывал». Трудно сейчас гадать, чем было продиктовано такое поведение поверженных лидеров правого блока. Скорее всего, в основе их поведения лежало то самое понимание партийного долга и партийной верности, которое они ставили превыше истины и за что в конце концов заплатили своей жизнью. Но именно через эту призму только и можно понять и оценить заключительный аккорд речи Рыкова:

Сталин внимательно слушал покаянные речи своих поверженных оппонентов. Не исключено, что он испытывал радостные чувства человека, которому удалось не только политически уничтожить своих противников, но и принудить их к публичным саморазоблачениям. Ведь многие отмечали, что ему было присуще чувство мести, причем гипертрофированное до огромных размеров. Однако я не думаю, что лишь эти соображения побудили генсека заставить своих оппонентов каяться в политических ошибках и даже преступлениях перед партий. Здесь был и свой политический расчет. Генсек, несомненно, отдавал себе отчет в том, что взгляды и позиция правых против чрезмерных темпов индустриализации и чрезвычайных мер по ускорению процесса коллективизации пользуются довольно широкой поддержкой среди партийных масс. Особенно на фоне нараставших затруднений со снабжением, введением карточной системы, беспрецедентным товарным голодом и т. д. Все это понуждало Сталина действовать так, чтобы лидеры оппозиции и их взгляды получили самую суровую оценку на съезде и вообще в стране.

Испытываемые Сталиным опасения нашли косвенное, приглушенное отражение в его заключительной речи, особенно в части, посвященной выступлениям лидеров правого блока. Сталин исходил из того, что правые, будучи не вполне еще уверены в правильности линии партии, продолжали втихомолку некую фракционную работу, отсиживались до поры до времени и выжидали удобного случая для того, чтобы вновь выступить открыто против партии. Вот его аргументация: «Собираясь на свои фракционные собрания и обсуждая партийные вопросы, они обычно прикидывали: подождём до весны, авось партия провалится с посевами, — тогда и ударим как следует. Весна, однако, не давала им никаких плюсов, так как посевы проходили благоприятно. Тогда они вновь прикидывали: подождём до осени, авось партия провалится с хлебозаготовками, — тогда и ударим по ЦК. Однако осень также подводила их, оставляя их на бобах. И так как весна и осень повторяются каждый год, то бывшие лидеры правой оппозиции продолжали отсиживаться, вновь возлагая свои надежды то на весну, то на осень. (Общий хохот всего зала) Понятно, что, отсиживаясь от сезона к сезону и выжидая благоприятного момента для удара на партию, они не могли выполнить своих обязательств.

Наконец, вторая причина. Состоит она, эта вторая причина, в том, что бывшие лидеры правой оппозиции не понимают наших большевистских темпов развития, не верят в эти темпы и вообще не приемлют ничего такого, что выходит из рамок постепенного развития, из рамок самотека. Более того, наши большевистские темпы, наши новые пути развития, связанные с периодом реконструкции, обострение классовой борьбы и последствия этого обострения вселяют в них тревогу, растерянность, боязнь, страх. Понятно поэтому, что они отпихиваются от всего того, что связано с наиболее острыми лозунгами нашей партии»[586].

Победа Сталина над правыми была бесспорной и очевидной. Но для Сталина, как тонкого политического стратега и искусного политического борца, бесспорной и очевидной была не только его нынешняя победа. Он не исключал вероятности такого разворота событий, когда трудности индустриализации и коллективизации могут совершенно в иной плоскости поставить вопрос о правильности его генеральной линии. И кто знает, как могли в таком случае развернуться события! Поэтому Сталин бил наверняка, превращая лидеров оппозиции пока еще не в лагерную пыль, но в нечто подобное сборищу политических неудачников и коварных заговорщиков, в глубине души не отказавшихся от своих прежних взглядов.

Сталин принудил лидеров поверженного блока выступать с покаянными речами и постарался создать такую атмосферу, что их речи постоянно прерывались репликами осуждения и недоверия со стороны делегатов. Логика политической борьбы подсказывала Генеральному секретарю: поражение правых отнюдь не сделало их сторонниками его политического курса, а лишь заставило видоизменить свою тактику борьбы. Открытое противостояние ими было проиграно, но в глубине души они были уверены в своей правоте и не преминут в той или иной форме противодействовать политике Сталина. Для такого рода предположений есть веские основания. Так, один из видных представителей блока, бывший руководитель московской организации и кандидат в члены Политбюро Н. Угланов писал в 1932 году в своем заявлении в Центральную контрольную комиссию, занимавшуюся расследованием его дела[587] (В скобках добавлю от себя, что это был период, когда разного рода признания бывших оппозиционеров еще не выколачивались с помощью пыток или других средств воздействия. Так что в данном случае Угланову можно верить.) Вот суть его заявления: «1932 г. ЦК партии переводит меня обратно на работу в Москву. Принявшись за работу, ухожу в нее. Но вот встают перед партией целый ряд очередных больших вопросов, как-то: весенняя посевная кампания, развертывание ширпотреба, колхозная торговля и хлебозаготовки, требующие сложнейшего маневрирования и руководства, среди правых, бывших моих сторонников, начинается к осени 1932 г движение за возобновление борьбы против ЦК.

Я вновь начинаю связываться с рядом своих старых сторонников по правой оппозиции и, обсуждая с ними положение в партии и стране, прихожу к выводу, что руководство партии, во главе с т. Сталиным, не в состоянии преодолеть тех огромных затруднений (какие, мне казалось, существуют) в экономической и политической жизни страны»[588].

Так что приходится согласиться с предположением, которое прозвучало в заключительной речи Сталина относительно будущей возможной тактики лидеров оппозиции. Не исключено и другое: генсек сознательно строил именно такую политическую конструкцию, чтобы обречь бывших оппонентов не только на политический остракизм, но и предотвратить любую возможность их дальнейшего появления на большой политической сцене. Ему необходимо было не просто нанести поражение своим противникам, но и превратить их в политические (пока!) трупы. Отсюда проистекает жесткость обращения с ними на съезде партии. Во всяком случае линия Сталина в отношении своих оппонентов из правого блока после их фактической капитуляции в своей основе не изменилась. Он не принадлежал к разряду тех лидеров, которые довольствуются капитуляцией своих противников, ему нужно было их полное политическое уничтожение. И дело сводилось не только к личной мстительности генсека, что, конечно, играло свою роль. Речь шла о внутренних опасениях, видимо, терзавших душу Сталина, понимавшего, что разгром оппозиционного блока никак нельзя было расценивать как искоренение из рядов партии того духа и той политической ориентации, которые защищали правые. Даже будучи поставленными на колени, лидеры правых, тем не менее, сохраняли в партии определенные позиции и пользовались определенными симпатиями. Сталин этого боялся, он боялся, что при каком-либо неожиданном и резком повороте событий картина может кардинально измениться и вчерашние грешники предстанут в глазах партии праведниками. Поскольку реальная динамика ситуации не столь уж однозначно складывалась исключительно в пользу генерального курса Сталина.