Проблемы внутрирегиональной стабильности на Южном Кавказе

Вадим Дубнов

Кризис в российско-грузинских отношениях словно создан для того, чтобы проиллюстрировать все проблемы не только во взаимоотношениях Грузии и России, но и Южного Кавказа в целом. У этого кризиса немало предпосылок субъективного свойства, связанных с особенностями властных режимов и в Тбилиси и в Москве. Однако его объективная составляющая выходит далеко за рамки российско-грузинских отношений.

Замороженная нестабильность как форма стабильности

Точкой отсчета активной и решающей фазы кризиса можно считать встречу министров иностранных дел стран ГУАМ (группы государств внутри СНГ – Грузия, Украина, Азербайджан, Молдавия) в Нью-Йорке в сентябре 2006 г. На этой встрече представителям стран ГУАМ впервые удалось скоординировать усилия и включить вопрос о так называемых «замороженных конфликтах» в повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН. С практической точки зрения этот факт едва ли стоит переоценивать: это уточнение повестки дня не способно что-либо изменить в сложившемся статус-кво. Однако символический смысл этого события достаточно выразителен с точки зрения позиционирования представленных государств, каждое из которых отягощено подобным конфликтом сепаратистского свойства – либо действующим, как в Азербайджане, Молдавии и Грузии, либо латентным, как в украинском Крыму.

В итоге от лица ГУАМ Грузии было доверено создать прецедент поднятия конфликта с уровня постсоветского восприятия на глобальный уровень, в чем каждая из пострадавших в таких конфликтах сторон крайне заинтересована. Армения, оппонент Азербайджана в карабахском вопросе, вместе с Россией предприняла активные, но безрезультатные усилия, для того чтобы такого расширения повестки дня Совбеза не допустить. С учетом роли России в этом вопросе данную интригу можно считать моделью расклада сил на Южном Кавказе. При полном понимании ее условности, поскольку сами конфликты в данном случае являются скорее иллюстрацией, нежели реальным детонатором нестабильности.

Объективно ситуация складывается так, что системные и считающиеся традиционными факторы, угрожающие стабильности на Южном Кавказе, с определенных пор в значительной степени утеряли свое влияние и актуальность. По-прежнему неурегулированные конфликты в Карабахе, Южной Осетии и Абхазии неурегулированны в такой степени, что уже очевидно: никаких реальных рычагов для их урегулирования у мирового сообщества нет. К сложившемуся положению постепенно привыкли жители всех вовлеченных в эту историю государств – признанных и непризнанных. Замороженная нестабильность оказалась формой определенной стабильности. Политические же элиты по каждую сторону линии фронта научились использовать эту ситуацию во внутриполитических коллизиях, считая ее долговременным фактором, в чем опять же просматривается потеря надежды на реальное урегулирование и реальной заинтересованности в нем.

При этом силовое решение вопроса не входит в планы Азербайджана или Грузии. Обе страны заинтересованы в стабильности, реализующейся даже в рамках такого статус-кво, не меньше Европы и США. Они, кстати, не выказали никакого восторга по поводу того обострения в российско-грузинских отношениях, которого сознательно в своей нынешней политической интриге добивался президент Грузии Саакашвили. Его стремление поднять уровень обсуждения абхазской проблемы до мирового не встречает и не может встретить понимания в мире, для которого Южный Кавказ отнюдь не является ведущим стратегическим приоритетом. По сути, неформальная договоренность о сохранении этой «замороженной нестабильности» и является осью долговременного компромисса между всеми заинтересованными игроками: он устраивает международное сообщество в целом, региональных лидеров, в частности Турцию и Иран, самих участников этих конфликтов. И в значительной степени Россию, которая определила здесь свое место в международном оркестре. Однако для того чтобы компромисс был жизнеспособным, он должен быть достаточно широким и вмещать в себя возможность определенного маневра для каждой из сторон. В чем на самом деле и кроются возможные предпосылки для реальной будущей нестабильности.

Упущенный союзник

Словом, продолжающиеся конфликты – не источники, а следствия имеющейся нестабильности. Риски для стабильности Южного Кавказа проистекают из противоречий куда более глубокого порядка. Дело не в личностных особенностях Михаила Саакашвили. И если говорить о субъективной стороне дела, то можно лишь признать, что в своей экспансивности он просто сумел принудительно форсировать те процессы, которые были запрограммированы.

Грузия стала передовым отрядом, и ее партнеры по ГУАМу с удовольствием предоставили ей эту возможность, понимая, что со временем сами, возможно, окажутся в центре подобного сценария. И здесь приходится признать: субъективные соблазны тоже вполне универсальны, что уже смотрится родом объективности. С одной стороны, Саакашвили понимает, что военный путь невозможен, с другой – в силу честолюбивых искушений не может полностью отказаться от проекта воссоединения страны именно при его правлении. Поэтому он не может и отступить от жесткой линии, в связи с чем, возможно, он упустил один шанс, который тоже мог стать прецедентом. В развитии любого из таких конфликтов наступает момент, когда к власти в сепаратистском образовании приходят намного более конструктивные и демократичные силы, нежели те, которые начинали конфликт. Именно это случилось в Абхазии в 2005 г., когда на смену президенту Владиславу Ардзинбе пришла прагматичная и не пораженная вирусом коррупции команда Сергея Багапша.

Признаком того, что государство, даже непризнанное, в какой-то степени состоялось, является его готовность развиваться независимо, без присоединения к другому государству. Абхазия куда менее настойчиво обращается к Москве, чем Южная Осетия, да и сами эти обращения носят, скорее, ритуальный характер, при полном понимании невозможности такого присоединения, да и совершенной его ненужности. Точно так же Карабах уже не очень убедителен в своих былых декларациях на тему объединения с Арменией – это тоже делается больше из тактических, но никак не стратегических соображений.

Более того, именно реальная независимость, даже от тех, кто считается покровителем и союзником, становится импульсом к дальнейшему развитию непризнанного, но уже более или менее состоявшегося государства и показателем его готовности к подлинной государственности. И сложилась парадоксальная ситуация: для Абхазии независимость от Москвы не менее важна, чем для самой Грузии, что могло бы сделать их на данном этапе кратковременными тактическими союзниками. Что осторожно дала понять Грузии обновившаяся власть Абхазии: строя политику по отношению к Абхазии на основе такого общего понимания, то есть работая на укрепление Абхазии, Грузия могла бы добиться снижения напряженности. Но в Тбилиси сочли, что подобный процесс окажется куда более длительным, чем срок политической жизни нынешней грузинской элиты, к решающим переменам он не приведет, и, видимо, поэтому пока ничего не говорит о возможной готовности Тбилиси этим шансом воспользоваться.

А раз так, то и Абхазия вынуждена строить свою тактику исходя из логики жесткого сосуществования. И нестабильность становится суммой разных внутриполитических мотиваций, которые в определенный момент обретают характер неразрешимых противоречий. В связи с чем приходится признать, что самым объективным образом именно Москва становится первичным источником и фактором нестабильности на Южном Кавказе.

Направление реванша

Статус-кво, как любой компромисс, накладывает на участников игры ряд принципиальных ограничений. В результате, в критической ситуации игра сводится к тому, что при невозможности нарушить некую договоренность самому оппоненты вынуждают друг друга перейти обозначенную правилами черту. Политический процесс переходит в плоскость взаимных провокаций. Саакашвили – первый, кто в этом жанре играет с Москвой по ее же наступательным правилам. И его логика понятна, вне зависимости от того, просчитывает ли он свою интригу на много ходов вперед, или ему просто сопутствует удача.