Первый спектакль «Бранда», разделенного на два вечера, мы играли в Феодосии в апреле 1907 года. Декоратор у меня был молодой, но очень талантливый, Алеша Новиков; в мой второй приезд в Христианию я привозил его с собой, и он ежедневно с раннего утра ездил выбирать по фиордам и горным местностям картины будущих наших декораций и делал зарисовки. Вышла афиша: в первый раз на русской сцене «Бранд». Мы все надеялись, что сборы будут колоссальные, но вышла большая ошибка. Публика, усомнившись в новаторстве («в два вечера»!), не посещала наших спектаклей, и мы прогорали. Так мы и продолжали наш путь с неудачным материально «Брандом» и только и подкармливались «Призраками».
В самом плачевном положении мы очутились около Киева, в Белой Церкви. Кассир Аникеев, с тремя тысячами рублями залога прогоревший с нами в Берлине, пристал опять к нашей труппе, игравшей в Киеве, и стал ездить с нами администратором. Он из Белой Церкви съездил в Киев, чтобы заложить там свои часы для нашего переезда в Бердичев. Но денег не хватило на дорогу, и мы смогли на его часы только расплатиться с гостиницей. Начальник станции, удивительно напомнивший мне своею физиономией американского прокурора, узнав, что мы застряли в Белой Церкви и не можем выехать в Бердичев, сам пришел к нам и предложил нас выручить, предоставив нам проезд в Бердичев в кредит. Начальник станции видел всех нас в пьесе «Бранд» и был в восторге от спектакля. На другой день он доставил нас в Бердичев к самому спектаклю.
Приехали мы туда голодные и без копейки за душой. Но я держался стойко, как всегда, не унывая от мелких неудач; я знал, что в Бердичеве во главе дирекции стоит мой американский С. Крамской, побывавший и гостивший у Черткова в Лондоне, и он что-нибудь да придумает, чтоб избавить нас от неприятностей. Действительно, так и случилось. Он встретил нас на вокзале, и первые его, вместо приветствия, слова были: «Давайте срочную телеграмму в Житомир Горскому-Ченчи, чтобы он перенес назначенные там спектакли на два дня позднее». Я спрашиваю: «Как, почему?» Крамской: «А потому, что два дня тому назад на кассе нашей уж висел аншлаг, а в дни, назначенные для житомирских спектаклей, мы сыграем в Бердичеве второй раз “Бранда”, и у нас будет опять аншлаг». Я удивился и спросил: «В чем секрет?» — «Ведь я американец, — сказал он, — да еще вашей находчивости выученик, так вот я и придумал один фортель. Я заказал на афише напечатать посредине с красной строки большими буквами и с указующими пальцами следующее: “Один билет действителен на оба спектакля”, — и публика сейчас же нарасхват разобрала все билеты. Много народу уходило, прося поставить непременно второй спектакль». Я сейчас же послал моему «передовому», Горскому-Ченчи, срочную телеграмму, очень подробную, с инструкцией об указательных пальцах и красной строке. С этих пор мы стали и останавливаться в лучших гостиницах, и питаться превосходно, и все себя чувствовали веселее.
С нами ездила известнейшая старая актриса М. И. Зверева; она умерла перед революцией, почти вполне сохранившись для сцены, ста четырех лет. Я служил с ней в течение моей карьеры в разное время сезона три-четыре и всегда пользовался ее сердечным расположением; однако она за мои веселые остроты и насмешки называла меня всегда «талантливым, но дерзким мальчиком». К роли старухи-матери Бранда она даже без грима так подходила, что я обещал ей предоставить в поездке всевозможные удобства и уговорил ее поехать с нами. В Киеве я сам заказал афишу, чтобы показать Марии Ивановне Зверевой, как я умею ухаживать за нею. Она пришла ко мне с большой афишей в руках, которую сняла в швейцарской со стены, и сказала: «Ну, Пашенька, я считала тебя способным на большие дерзости, но чтобы ты стал Николаем Вторым и раздавал актерам звания — этого я не ожидала». Дело в том, что, заказывая афишу, я поставил в красную строку: «Роль матери Бранда исполнит заслуженная артистка Российских театров Мария Ивановна Зверева». Такого звания не существовало в те времена, были только «артисты императорских театров», Зверева же была старой, заслуженной артисткой провинции. В Киеве нас предупреждали, чтобы 15 августа мы не думали ставить своего спектакля, потому что этот день исключительный: из года в год, вот уже пятнадцать лет, в этот день ставит спектакль популярнейший владелец и антрепренер летнего сада-театра под названием «Шато-де-флер», и там уже давно висит аншлаг. Но я остался непреклонен, и 15 августа был тот же самый милый и послушный нам аншлаг.
Из Киева отправились мы в Екатеринослав, где на первом нашем спектакле «Бранда» я познакомился с одной екатеринославской гимназисткой — Татьяной Зейтман (впоследствии артисткой Т. Павловой), которая пришла ко мне в уборную просить прослушать приготовленные ею роли. Ко мне прибежала в антракте встревоженная В. С. Кряжева, большой друг Назимовой, ездившая со мной в 1904 – 1905 годах в Америку, и нервно говорит: «Алла Назимова вас ожидает в коридоре». Я вышел из уборной, и мне действительно показалось, что там ждет меня Назимова, по которой я так тосковал в то время. Но это была лишь похожая на нее Татьяна Павлова. Только и всего. Сердце упало; все-таки она страшно напоминала мне Аллу Назимову в какой-то роли, и у меня мелькнула мысль: «Взять вот ее в свою труппу, дать ей в “Строителе Сольнесе” Гильду и приготовить с ней роль». Я назначил ей на завтра в одиннадцать утра прийти ко мне в гостиницу.
На другой день она пришла с отцом, который остался дожидаться в передней. Когда она вошла, я попросил ее снять огромнейшую шляпу с пером, в которой она и вчера приходила ко мне в уборную. Без шляпы она вдруг вся преобразилась и очень похорошела; она была совсем юной, с блестящими глазами и прекрасною фигурой. «Без грима и костюма вылитая Гильда», — подумал я и предложил ей что-нибудь мне прочитать. Она сейчас же приступила с большим волнением к чтению любимого моего стихотворения «Алеша Попович» А. К. Толстого. Когда она окончила, я ее спросил: «Вы у Юрьева не учились?» Она ответила: «Да, немного». — А я сказал: «Оттого он вас так много еще и не испортил, но вас можно скоро исправить, если вы займетесь серьезно постоянною работой». Я проводил ее и познакомился с отцом, который очень просил меня взять Таню в ученицы и дать ей играть в моих спектаклях, приучая к сцене, хоть маленькие роли. Я обещал подумать и через два дня позвал ее для окончательного разговора. Я предложил ей сначала быть на выходах в норвежской толпе в «Бранде» и в каждом спектакле давать всегда другую фигуру, то старой, то молодой, а то и девочку-подростка, чтобы приучить ее к жестам и к мимике. Она согласилась и через несколько дней отправилась с нами разъезжать и привыкать к делу. Кроме того, я с нею занимался и отдельно, стараясь выбить из нее интонации, навеянные фальшивым пафосом ее первой школы. Скоро она научилась говорить своим милым естественным тоном; голос у нее был звучный, красивый. Первая ее роль была в «Бранде»: крестьянский норвежский мальчик-подросток, в первом выходе говорящий несколько небольших фраз плаксивым ребяческим тоном. Она прекрасно овладела ролью. Второй ролью я поручил ей, — всем актерам на удивление, — роль дряхлой старухи — матери Бранда, когда М. И. Зверева покинула нас, уехав на зимний сезон в Киев. Павлова всех растрогала своей игрой и голосом хрипящим, дрожащим, старческим. После этой роли я уже с большой любовью стал с ней заниматься, уверясь в ее своеобразном даровании. Следующая роль ее была в сцене, где раньше она участвовала как статистка в народе, а теперь играла женщину, потерявшую молоко и лишившуюся возможности кормить ребенка, которого убивает отец, не вынося его страданий. И какую подлинную драму развела здесь милая Танюша! А я нарочно был строг к ней, не пуская ее на прогулки с актерами или куда-нибудь в кино, пока она не сдаст черной работы, пока не будет знать всей пьесы с заданной ролью. И она покорно соглашалась, лишь бы только я не прекращал с нею работы. Все больше развивался ее талант. По-настоящему темпераментная и одаренная, она как-то с налету все понимала и сразу овладевала изучаемой ролью. Ее творческим достижением в этот период была роль пятнадцатилетней сумасшедшей девочки Герд в трагедии «Бранд». В этой роли она превзошла всех партнерш, и везде пресса предсказывала этой молодой артистке блестящую будущность.