Однако Люсин папа был человеком строгих правил. Правда, он никогда не жил на Молдаванке, но сказал приблизительно так:

– Доця, чтоб твой малахольный под окнами больше не возникал. Иначе я его тонкие ножки разделю на двоих.

Папа сказал:

– Так и передай. Слово в слово. Слушай сюда: этот свистун нам не пара.

Люся, конечно, выплакала избыток слёз. Подушка была мокрая.

Но папа – твёрдый орешек, своего добился.

Люся вышла замуж за бухгалтера и стала толстой мамой.

А свистун Додик стал Ойстрахом.

Двадцать пять рублей с портретом Ленина называли «четвертной». Деньги были немалые, особо, когда их нет. А для нас, пацанов, двадцать копеек – уже капитал.

У меня с этим портретом такая неувязка вышла.

Должен сказать, учился я старательно. Науку грыз до посинения. Домашние задания и контрольные всегда списывал аккуратно. И на подсказки слух был абсолютный. Но в отличниках не числился, гордостью школы не называли. Учителя мне попадались скупердяи: выше тройки не ставили, да и то со вздохом. Правда, была в табеле одна пятёрка – за поведение. Значит, заслужил.

После восьмого класса родители решили в техникум устроить. Зубной. Денежная, мол, специальность. У человека, в среднем, две руки, две ноги. Нос – тот вообще сирота, в одиночестве дышит. Зато зубов, говорят, штук тридцать, может, и больше. А если посчитать по всей стране – белых и жёлтых, с дуплом и кариесом, кривых и выбитых – это тихий ужас сколько получается! И любой из них болеть может. Вот и рвут врачи зубы налево и направо. За каждый зуб – отдельная цена. Надо же – какая профессия!..

А многие взяли привычку золотые коронки монтировать. Наверно, чтоб речь была блестящая. Мама всегда говорит: молчание – золото, но лучше, когда сердце золотое.

Нашли родители в этом техникуме нужного человека, договорились чин чинарём, чтоб документы принял.

Пришёл я к тому дядьке узнать, какие бумаги нужны.

– Принесёшь, – говорит он, – папку с Лениным. А ещё – табель и справку о здоровье. Всё понял?

А чего непонятного? Я, конечно, не Конфуций, но здесь дело яснее ясного.

В магазинах канцтоваров спрашиваю папку с Лениным.

– Нет у нас такой.

– А когда будет?

– Вот-вот, скоро напечатают.

В следующем магазине – тот же ответ.

Заметался я по канцтоварам.

Есть папки с пионером-трубачом, с пограничником и овчаркой, с микроскопом, с крейсером «Аврора», с комбайнами на полях.

Папки с Лениным нет.

– Может, возьмёшь Джамбула в тюбетейке?

– Не могу. Сказали – папку с Лениным.

Рыскаю по городу как чумной, пот по спине струйками. Все склады обшарил, все кладовые перерыл. Даже в буфете при бане интересовался – говорят, нет. И куда они Ленина затуркали – не представляю… Продавщицы в магазинах уже смотрят поверх головы, не отвечают. Ничего, думаю, выучусь, буду вам зубы рвать, вы меня тогда узнаете…

Наконец повезло!

В газетном киоске нашёл папку! Высший класс! Папка что надо! Даже лучше, чем надеялся!

В техникуме нужный дядька встретил приветливо, в кабинет завёл.

– Как дела?

– Полный порядок! – говорю. – Весь город облазил, но достал.

Открыл он папку, потрогал мои документы. Слава богу, оценками не интересовался. Только улыбаться перестал. Снова бумажки перелистал, будто выискивал что-то. А чего искать? Всё на месте.

Смотрит мне в глаза с серьёзным видом – вроде не понимает…

Я ему объяснил:

– Папку с Лениным просили, а эта ж лучше! Здесь Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин – полный комплект. Все в профиль, как декабристы… которых повесили…

Он завязал тесёмки, вернул папку:

– Поздно, молодой человек. К сожалению, приём закончен. Приходите в следующем году.

Так он решил мою судьбу.

Обидно, конечно.

Я вслух ничего не выразил. Но в душе пожелал ему всю жизнь лечить свои зубы. Жаль только, я участвовать в этом не смогу. Он бы меня запомнил…

Я стою на островке сумасшедшего перекрёстка. Рядом со мной переминается законопослушный люд, вернее – кто не желает лично встретиться с потоком рычащего железа.

На противоположной стороне дороги так же томится народ, ждёт, когда засветится зелёный человечек.

В ранние часы одни и те же лица примелькались тут. Среди них нельзя не заметить молодую женщину с короткой мальчишеской стрижкой. Мы встречаемся каждое утро. Очень домашняя, спокойная в движениях, она подбирает с тротуара брошенный мелкий мусор. Мне известно, она работает проектантом в солидной фирме. А здесь, у перехода, молча, безропотно складывает в полиэтиленовый мешочек всё, что накидали прохожие.

Я слежу, как она идёт со своей ношей к урне. Стараюсь понять: это юродство или святость?

Любить страну можно по-разному. Необязательно вслух.

Мы ждём у перекрёстка, пока светофор вспомнит о нас. А может, стоим не зря, может, у кого-то нечаянно шевельнётся вирус стыда…

Слова… только слова… Патетика на пустой желудок…

И если откровенно – знаю: я никогда не смогу, как эта молодая, невзрачная женщина. Мне – слабо.

Центр города.

Напротив Филармонии – Крытый рынок.

Кованые узорчатые ворота под аркой из неотёсанного камня.

Высокая крыша, почти отвесная, из красной прочной черепицы. Наклонные балки, тёмные, резные, подпирают края крыши, усиливая впечатление старинной готики.

Это снаружи.

Внутри гул людских голосов, похожий на урчание голодного желудка. Спрессованная толпа с трудом протискивается по узкому пищеводу рынка.

Идёт торг, ожесточённый, отчаянный.

– Матуша, что продаёте?

– Печёнка.

– Какая это печёнка?

– Баранья печёнка.

– Чёрт-те что! Никогда не видал такой… Сколько она хочет, не знаете?

– Матуша, нет, правда – что это?

– Баранья печёнка.

– Что-то непохоже…

– Слушайте, да ведь это яйца! Точно – бараньи яйца!

– Какие яйца?

– Вы ещё спрашиваете… А какие бывают у барана яйца?

– Не может быть… не дури…

– Вы думаете – это… я не разбираюсь…

– У вас был баран?

– Нет, у меня муж… но не баран…

– Простите, у барана могут быть только бараньи яйца, ни чьи другие.

– Сколько она просит?

– Хозяйка, что это у тебя?

– Это не у неё, это у барана было.

– Тётка, чего не притащила полный комплект?

– Слушайте, оставьте ваши хохмочки, вы сумасшедшие. Тётка, скажи вправду, что продаёте?

Тётка молчит. Её мясистое лицо невозмутимо. Глаза устремлены поверх голов, взгляд неподвижен, тяжёл и выражает одну только унизительную мысль: ничего, и это съедите.

А под крышей беснуются воробьи. Может, нагуливают аппетит, может, ищут выход на волю или вдруг их вспугнул репродуктор громкой песней, и они снуют из угла в угол среди балочных переплётов, серые крылатые комочки.

А песня набирает силу, перекрывает остальные звуки, и на какое-то время весь маленький мир крытого рынка наполняется бархатным баритоном:

В середине семидесятых годов была у меня чёрная «Победа». Блестела, как дорогой кристалл. Под навесом стояла, чтоб не капало. Грузины приезжали, 20 тысяч выложили, – не продал. Я её своими руками собрал. По свалкам копался, в гаражах детали вымаливал, каждый грошик в неё вкладывал, и вышла не машина – зверь! На дороге сидит прочно, газ давить не надо, легонько коснулся – она как ласточка.

Назвал «Фенечка». Был у меня когда-то в Трускавце незабываемый кадр – шикарная женщина. Вот и приятно вспоминать это имя. Скажу машине: давай, Фенечка! – и она даёт: сто сорок в час без напряги.