Грузины, когда капот открыли – опупели: чистота, как в музее. Я ведь каждый шурупчик протирал, всякий болт наждаком драил, чтоб он играл на свету. Купил развалюху, а сделал – конфетку. Никто к моей «Фенечке» палец не приложил, но все завидуют.

Я могу её расхваливать до утра, только не о том сейчас речь. Вовсе наоборот: как эта красота привела к конфузу.

Мелочь, конечно, но расскажу.

Случилось мне однажды ехать мимо завода ЖБК. И нечаянно вспомнил: нужна солярка. Для неподкованных объясню: ЖБК – это железобетонные конструкции. Обычный завод: забор высоченный, колючая проволока, ничего за проволоку не перебросишь. Ворота раздвижные, могучие – танк не прошибёт.

Подкатил, значит, к проходной, охраннику толкую, мол, организуй полканистры солярки, будь ласка. За мной не заржавеет…

– Ты шо?! – смеётся. На стенки показывает.

– Глянь, сколько инструкций! Нет времени перднуть, а ты – организуй. У меня от этих инструкций в глазах одни искры. Там про штрафы пишут. У нас новое начальство. Только и знает орать: к прокурору пойдёшь! Других слов не слышим. Его бы в мою будку посадить, – я бы посмотрел… У него жменю песка не вынесешь, а ты солярку захотел…

– Да, – говорю, – тут инструкций хватит на целую жизнь.

– А я их не читаю. Они мне до сраки… А кто приставать начнёт – сменю профессию. Наше вам – адью!

– Имеешь профессию?

– А то нет! Сторож. По-ихнему, охранник.

– Лады, – говорю, – раз такие порядки, поищу в другом месте.

– Погоди, дай подумать… Машина у тебя – красавица, люксовая, – береги! В гараже держишь? Нет? Жалко, могут свистнуть. А цемент тебе не нужен? Румынский. В мешках. Высшего сорта.

– Нет, цемента у меня навалом, вот солярки…

– Припекло тебе с соляркой. Цемент румынский – это как подарок с неба. Наш цемент, рассыпной, – одно название, его сколько не мочить – толку не будет. А румынский – свежий, как пирожки… Без цемента в хозяйстве, что в твоей тачке без тормозов… А солярка – то херня. Её у нас немерено. Ты за Ленковцами переезд знаешь? Где шлагбаум сняли. Стой там, через полчаса подвезут. Закурить дай…

Оставил ему пачку «Беломора» и рубчик на пиво, – своего человека на проходной всегда надо иметь.

По дороге заскочил в продмаг, взял «Столичную» для оплаты. Думаю, цена нормальная. Полканистры, – мне больше не требуется.

Пиляю тихонько к переезду. Шлагбаума действительно нет.

Жду на развилке. Гадаю, с какого боку подвезут. Местность тут открытая, далеко видно.

Полчаса прошло, – ни души. Мысли пошли тревожные: охранник, конечно, раздолбай, по роже ясно, что трепло, а я уши развесил… нашёл кому поверить…

Как назло, тут ещё поезд показался. Маневрировать станет, тогда вообще… куковать здесь придётся…

И точно, будто накликал: ближе к переезду паровоз тормозить начал. За ним одна цистерна. Остановился, пыхтит. Машинист на ступенях повис:

– Эй, ты за соляркой?

Я молчу, головой киваю, – да, это я.

– Сколько возьмёшь? У меня шестьдесят тонн. Две-три тонны хватит?

Я только киваю. А что я ещё могу?

Он кричит:

– А где у тебя ёмкость?

Я из багажника вынул канистру. Показал.

…Что я слышал дальше, про то говорить не стоит. Простыми словами трудно передать. Одно скажу – много шума было. Хотя, только машинист выражал вслух свои чувства. Я рот не открывал.

Правда, не все матюки в мою сторону шли. Самые крепкие этажи, конечно, достались охраннику. От этих проклятий, наверно, все его потомки будут горбатыми.

А у машиниста, тем часом, от нервов поморок в мозгу: забыл, в какую сторону ему ехать. На месте буксует. Но увидел «Столичную», передумал, остыл маленько.

Сели на травку, откупорили. Он прямо из горла забулькал, успокоился. Промашка разъяснилась, распутали узел. Теперь машинист меня не винил, только на охранника тратил слюну. Тот наговорил ему: у клиента машина классная, возьмёт две-три тонны, не меньше…

– Я его накажу, ой накажу! Он у меня запрыгает через ворота! По уши будет сидеть в солярке, пидор поганый…

Машинист по лестнице забрался на верхнюю площадку, где крышка цистерны. Работал черпаком на длинной ручке и аккуратно наполнил мою канистру.

Бутылку «Столичной» с остатком, понятно, унёс с собой.

Мы расстались нормально. Я даже пообещал найти ему серьёзного покупателя. Ведь солярка, кто понимает, тоже важный продукт.

Уже поднимаясь на паровоз, машинист вдруг повернул ко мне чумазое лицо:

– Эй, браток, слышь, а цемент тебе не нужен? Румынский, в мешках! Высшего сорта!..

Раньше в Грушевке председателем сельсовета служил Николай Бумбак. Мы с Николаем дружки-приятели, в молодости вместе к девкам шастали. Как встретимся – есть о чём вспомнить.

Вот он мне по старой дружбе и разъяснил ту историю.

Что, спрашивается, у председателя главное, кроме зарплаты? Без слов понятно: самое важное – круглая печать. Без неё человек не председатель, а пыль на дороге. Оттого и беречь кругляшку надо пуще глаз. Без глаз ты инвалид, пенсию получишь, а без печати, извини, на тебя и чихнуть никто не хочет.

И сейф железный тебе даётся, чтоб ненароком печать не посеял. Щёлкнул сейф, ключи в карман – и порядок.

Вот с ключей-то всё и началось.

Ходил наш Николай по дворам, выбивал из людей поставку молока.

Кто не знает, введу в курс: тогда не только молоко, – от людей требовали и яйца, и шерсть, и всё, что можно назвать поставкой. Такая имелась установка от районного начальства. А где государству взять яйца и шерсть и всё прочее, если не у людей?

Так что занятие у Николая было хлопотное. Кто же, спрашивается, с лёгким сердцем молоко задаром отдаст? Прямо скажу – никто. Каждый зажать хочет, волынит, как может. А там, в верхах, с председателя шкуру рвут, не чикаются: наше дело телячье, говорят, ты председатель – дай молоко, хоть сам доись!

Тут и Николая понять надо. Ходил он с утра из двора во двор, нервы себе портил. Председатель тоже из мяса и требухи, может, где и пригубил с другим-третьим, бог его знает. Но устал – сил нет, ноги не держат. И солнце его разморило. Как домой вернулся – не помнит.

Утром рассолу принял, не полегчало. На душе какое-то беспокойство и смута, будто чуял беду. Хлоп по карманам – нет ключей! Нет – и весь разговор!

У Николая от этакой пропажи щетина сивой стала. Рот от матюков не пересыхал. Даже зубы у него от переживания распухли, смотреть страшно. И клятву он дал на детях: ни грамма больше, ни-ни!

Короче: на третий день является в контору Степан Мигун, из тех Мигунов, что из дальнего конца, где затока. Дождался, когда людей не стало, спрашивает со значением:

– Что это, Никола Батькович, лицом почернел, похнюпый какой…

– Ты по делу? Шутковать времени нет.

А Степен баскалится, темнит:

– Вот и времени не стало… потерял время, что ли?

У Николая терпение слабое из-за растрёпанных чувств:

– А не пошёл бы ты…

– И пойду! – соглашается Степан. – Пойду, только не шибко. Может, кто догонять надумает, – чтоб не упарился… На вот! – и выкладывает, друг любезный, на стол ключи. Которые – от сейфа.

Наш Николай от радости онемел. Ключи в карман, Степана за рукав и – в магазин.

…Пили в лозняках, чтоб не на глазах у народа. Степан по второй ходке в магазин бегал. Весело время шло. Хлеб в консервы макали. Обо всём как есть трепались, все чутки перемололи. Политику, правда, не трогали, не встревали в высшие сферы. Конечно, в лозе никто и духом не дознается, но Николай остерёгся и – верно сделал.

Под конец о бабах вспомнили. Николай в горячке брякнул, что нет в селе такой, чтоб ему отказала. Нету таких, не ищи. К бабе, говорит, подход иметь надо. Струну тронуть. Тогда она за тобой, как теля за мамкой…

Понятно, Степану такие байки – крючком под ребра: а как же, мол, моя Маруся? В одной шеренге со всеми, что ли?

Николаю бросить бы дурной разговор, а он, бугай, упёрся на своём: ни одна не откажет – и крышка!