Слово за слово, завелись петухи. Драку, правда, не сочинили, но заспорили сильно. Ударили по рукам на бутылку перцовки.

Кто знает, может быть, рассосалась бы та свара, на дно ушла, да Степан тоже с придурью. При каждом разе напоминает: с председателя перцовочка причитается, не забываем. И глазами подначивает. А Николай не из тех, на кого можно рукой махнуть. И не только в бутылке принцип…

…Случилось, встретился он с Марусей за крайним выгоном, у леса. Место подходящее, вокруг – ни души, одно солнце во всё небо. Пригласил Марусю в холодок на пару слов. Под деревом в тени пиджак свой расстелил, культурно, чинно. Разговор, конечно, повёл завлекательный, по части трепотни нет ему равных. А Марусе в охотку хаханьки да смехуёчки. Тем более не прощелыга какой-то ей колено мнёт, а самая что ни есть власть. Распалилась, сластёна, щёки горят!

Мне потом Николай рассказывал, что не очень хотелось ему, не был он под настроением, а в таком деле настрой много значит. Но только вспомнил, как Степан зенки свои ехидные щурит, так и решился: была не была! Накрыл он Марусю.

И в самый горячий момент, когда у Маруси глаза голубые потемнели, прижал он к её голому заду председательскую печать. Крепко прижал. А Марусе, конечно, невдомёк, что её проштамповали. Не до того ей было, это понятно.

Назавтра при встрече откозырял Степану, в том смысле, что ты, значит, больше о перцовке не вспоминай, не надо.

А Степан и ухом не ведёт. Мы тоже не пальцем сделаны! Это, говорит, каждый заливать силён. Особо у кого заместо языка – помело!

Здесь Николай и намекнул:

– У твоей, – говорит, – бабы на жопе отметочка есть. Интересная отметочка!

У Степана губы задрожали. Глянул ошалело на председателя и ходу домой.

Хорошо, в хате никого постороннего не было. Согнул он свою Марусю в дугу, подол на спину задрал. Смотрит: так и есть – стоит на белом заду печать! Круглая. Чернильная. Красуется.

Что делать? Делать нечего. Стоит печать, мать твою перемать!

Взял он топор и пошел рубить Николаю голову.

Полдня искал по всему селу, по всем закутам шарил, шумел, пока участковый не приехал, топор отобрал.

– Остынь! – решил участковый и два дня продержал Степана под замком.

На том история окончилась.

Баба печатку смыла. Синяки сами сошли. А Николай Бумбак из-за этой пустяковины остался без должности. Деньги, конечно, небольшие, но и работа непыльная. Жаль мужика.

Одно слово – пустяковина. Шелуха на ветру. Говорить не о чем. А Тикан, между прочим, из-за такой чепухи вторую ночь на раскладушке припухает.

Утром встаёшь с этой конструкции, бока ноют, голову не повернуть, в затылке что-то лишнее. Чувствуешь себя, будто вытащили из гроба, а зачем – неизвестно.

Не жизнь, а оскомина.

Конечно, сам виноват: дверь в ванной забыл замкнуть, недоглядел. Можно сказать: нарушил инструкцию. Должен был помнить – у Стефки собачий нюх на его забавы, натура в ней дикая, её только к чирьям прикладывать…

Тикан мог бы, конечно, окоротить, но он молчит, как черепаха. По причине – рыльце не без греха…

C кем не случается? Закон природы: живой живое ищет. Не каплун, не холощённый. И наказывать человека раскладушкой – это вообще полное безглуздье[6].

В тот день выехал Тикан из города. Обычный рейс: туда-сюда и обратно. За Стороженцом снял на дороге клёвую деваху, чтоб не скучать. Шутки сыпал с намёками, – хохочет. Брошку на кофточке погладил, – хохочет.

В подходящем месте свернули в ближний лес, на часок, может, чуть больше. Познакомились, значит.

Всего – ничего, воробьи дела.

А когда вернулся в гараж, вдруг у него в мозгах треволненье. Кто её знает, голубоглазую мадам, ещё наградит… Принесёшь домой заразу, Стефка чикаться не будет, своими руками прикончит.

Сроду такие мысли не возникали. Вроде не мальчик, не впервой и, дай бог, не в последний раз пощупал чужую, а тут аж яйцо заёкало.

Решил профилактику сделать, чтоб никаких сомнений в смысле здоровья.

Сашка Долинский посоветовал: в солярку окунуть.

– Или, – говорит, – бензином обработай. Огонь – самая надёжная дезинфекция.

Долинскому – хаханьки, шутило конопатый, а тут вопрос решать надо: солярка – вещь слабосильная против серьёзной хворобы, а Тикан не признаёт половинной меры, характер рисковый: давить – так до упора.

Пристроился в закутке, за машиной. Перекрестился, как положено, против порчи. Стянул портки и осторожно обработал мазутом свои причиндалы между ног. Бочка с мазутом рядом стояла.

Понятно, гудроном бы лучше, на нём дорога держится, но где его найдёшь к нужному моменту. А мазут вот он, государственный, черпай, сколько хочешь. Тикан густо накладывал, не жалел, чтоб любая микроба задохлась.

Домой пришёл враскорячку, страдая от неудобства, зато, можно сказать, с лёгкой душой. Весь калым, до копейки, Стефке отстегнул, малого Андрюшку шоколадкой порадовал. Гуляй, народ!

А сам тем временем – бочком, бочком – в ванную.

Только пристроил под рукомойником свою херомантию мазут смыть, тут Стефку занесло с чистым полотенцем. Тикан отвернуться не успел.

Стефка себя по щеке, пол-лица в пястку сгребла.

– Хос-с-споди… – еле выдохнула.

– Да ничего, – объяснил Тикан. – Это я… в моторе копался…

– В моторе? Членом вместо отвёртки?..

– Отцепись… дай помыть.

– Нет, ты скажи: что это?

– Ну, пристала… ну, зануда… Шутка это, понимаешь ты, – шутка!

– Брехло!

– Я тебе говорю: свечи менял. Полдня мудохался, пока снял. Уморился, как щеня, заснул в кабине. А какой-то шибздик в ширинку напихал мазута… Узнаю – придушу…

– Да не скреби его… он не виноват, что хозяин олух.

– Мы его до блеска…

Стефка предложила:

– Может, в стиральном порошке отмочишь?

– Ты б ещё кипяток притащила!

– А чё? Могу. Твои крашенки вкрутую станут. Ты у нас весь крутой! Не мучь его, охламон!

– Отмыть надо…

Тут Стефку шалая мысля ужалила: «С таким чёрным хоботом только негритят плодить!..».

– Зря стараешься, – говорит, – он тебе больше не потребуется.

– Не понял…

– Поймёшь!

И в сердцах бухнула дверью.

Вот и мается теперь Тикан на раскладушке, лежит бревном. Изредка слышен гул мотора за окном. Скользит на потолке полоска света, тронет лампочку – и снова темень, до следующей машины…

Долинский был прав: солярка – прозрачная, не так заметно. Без лишнего шума обошлось бы, без тарарама.

Говорят: бабья натура – тихий омут… Хотели бы!.. То – взрывчатка с детонатором, рванёт не предупреждая. Ехидства в них выше роста. У Стефки этого добра на целый город хватит.

Главное, не понимает, – для её пользы старался, как наждаком драил. А она серость свою высказывает. Мол, катись подальше! Ещё намылишься приставать. Забудь, мазурик, про мужние права! Брысь отсюда, чумазый!

Такие разговоры ведёт Стефка. Слова в глотке не застрянут. Без тормозов баба, хоть бы сомлела…

И на кой бес Тикану эта суматоха: деваха, мазут, Стефка?.. Другим в гараже везёт: дадут дальнюю командировку, – вот Сашке Долинскому дали, и укатил на полгода за горизонт. Только Тикан крутится на месте, как пёс за хвостом, а имеет… раскладушку, – это при его ломаных рёбрах…

– Гори оно пропадом… – устало подумал Тикан, но не решил, кому именно гореть. Не успел. Сон дохнул возле уха и погасил обиды.

От храпа над головой Тикана легонько раскачивалась одинокая лампочка.

Поехал я в Горький машину получать, неделю тому. Не для себя, у меня новая, для Вани Шевцова. Его за машиной посылать – риск большой. Я характер Шевцова насквозь знаю. Вместе в армии служили, он у нас во взводе телефонистом числился.