На том адмирал развернулся и плюхнулся в своё капитанское

кресло, давая знать посетителям, что аудиенция завершена. А

приставленная к единственному глазу Нельсона смотровая труба как бы положила незримый барьер между хозяином положения и рядовым плавсоставом.

– Я что-то не совсем понимаю, – признался по выходу из рулевой рубки Василий Иванович, – на кой чёрт мне понадобился

ваш корабельный фельдшер? Со здоровьем у меня всё в порядке, после последнего ранения прошло уже не менее года, рога

могу быку своротить. Давай не пойдём в лазарет, лучше рванём

прямиком на рабочее место. Мне, если честно признаться, ни

разу ещё не приходилось бывать в женской баньке. Не скажу, что самое для меня подходящее место, но всё же лучше, чем чистить гальюны из-под всякой обожравшейся задницы. Почему

бы и вам не похлопотать о более серьёзной работе, негоже, хоть

и бывшему императору, в чужом дерьме ковыряться, прямо скажем, не царское это дело.

И вот кто бы чего ни выдумывал, но место всё же красит, 214

облагораживает человека. Превосходство смотрителя бани над

чистильщиком общественного туалета враз обнаружилось по

преобразившейся осанке, по учительному тону Чапая. Тем не

менее Николай Александрович, не теряя великокняжеского достоинства, уверенно объявил:

– Здесь, Василий, всё как в армии и приказы командования

не обсуждаются. К фельдшеру явиться придётся обязательно, в противном случае, можно и на губу залететь. Ты уж поверь, это окажется гораздо неприятней моей непыльной работы, даже

не хочу огорчать тебя мыслями о такой печальной перспективе. Однако меня другое тревожит: сердцем чую, кастрировать

будут тебя в больничных покоях. Служба ответственная больно

уж выпала, техники безопасности требует. Чикнут с наркозом, даже глазом моргнуть не успеешь, специалисты по этой части

у нас будь здоров. Но голос командирский немного просядет, а

он душу мне греет больше всего, до слёз напоминает смотровые

парады в Царицыне. Иногда даже не верится, что всё это было

– барабанная дробь, свистящие флейты и коробки красавцев гре-надеров.

– То есть как это кастрировать? – вполоборота начал заводиться Чапай. – Я им что, кролик ушастый подопытный? На кой

хер мне их баня сдалась и вся эта бабская тряхомудия. Скорее

жаровни в аду соглашусь дни и ночи топить, чем евнухом по

доброй воле на вашей посудине оказаться. Ни в какой лазарет не

пойду, поворачиваем к одноглазому недотёпе, пускай отменяет

свой дурацкий приказ. Это ему мужское хозяйство давно ни к

чему, а я не собираюсь на дембель идти, далеко не до конца ещё

отстрелялся. Мы ещё повоюем, есть ещё порох в пороховницах.

Василий Иванович натурально включил заднюю и потащил

Романова за руку в обратное направление. Император с неожи-данной твёрдостью застопорил движение и со всей убедитель-ностью заявил:

– Ты напрасно ерепенишься, дружище. На корабле своих

решений командование никогда не меняет, да и яйца тебе здесь

совсем ни к чему. На космическом лайнере много чего делать

215

умеют, но размножаться не просто запрещено – здесь любой

член экипажа навсегда лишён способности выполнять подобное

предназначение. Это удел землян, воистину их неизбывное превосходство, может, потому они и вызывают зависть богов. Заниматься кроличьей любовью в качестве приятного развлечения в

наших условиях, ты запомни, не придёт тебе в голову. Так что не

стоит жалеть по-пустому за яйцами, тебе же самому спокойнее

будет.

У Чапая на сердце сделалось нестерпимо тоскливо. Выво-рачивая душу, помянулись Анкины статуарные телесные прелести, роскошное её женское лоно и минуты победного торжества, особенно остро ощущаемого после бурных любовных экстазов.

Это сладостное состояние сопоставимо разве что с лёгкостью

гарцевания на взмыленном скакуне впереди боевых порядков

лихих эскадронов. И теперь в одночасье ему предстояло навсегда лишиться возможности ощущать своё первородное мужское

лидерство. Забавно, нет слов, потереться среди баб в тёплой купальне, но какой в этом смысл, если фельдшер положит кранты

его боевым резервам. Это всё одно что наган без патронов или

ржавеющий бронепоезд на невозвратно запасном пути. Оставалась, быть может, последняя надежда, последний на удачу шанс.

Следовало каким-нибудь хитроумным способом избавиться

от докучливого Николая Романова и позвонить кому следует.

Всё-таки есть обязательства приятельской дружбы, Создатель

не должен оказаться прохвостом, Ему-то проще всего отменить

унизительную экзекуцию.

– Знаешь, дорогой Николаша, – принялся хитрить Василий

Иванович, – мне бы по нужде куда-нибудь срочненько сбегать.

Я вчера огурцов с молоком не по делу натрескался, не шутейно, гляжу, подпирает, помоги уединиться где-нибудь в положенном

месте. Люблю посидеть в тишине и получить облегчение. Заодно поразмышлять о своей предстоящей незавидной доле, пусть

даже и в женской купальне.

– Нет ничего проще, – с готовностью подставить другу надёжное плечо отозвался Николай, – давай махнём на двенадца-216

тую палубу, где моё рабочее место, и там преспокойненько спра-вимся со своими проблемами. Мне, кстати, и самому наведаться

туда не мешало бы, приглянуть хозяйским глазком, всё ли в порядке на службе. Я, знаете ли, привык содержать доверенный

пост под личной ответственностью и собственным контролем.

С юношеской лёгкостью проскакав по крутым переходам и

трапам, приятели оказались на двенадцатой палубе космического скорохода. Перед изумлённым взором Чапая, во всю длину

барражирующей просторы мироздания субмарины, раскинулась

раздольная улица, по обеим сторонам которой располагались

уютные мастерские ремесленного люда. На каждом фронтоне

отдельной мастерской красовалась рекламная вывеска с изображением какого-нибудь музыкального инструмента. Здесь можно

было увидеть всевозможные цитры, гитары, гармоники, но более всего впечатляло обилие представителей семейства смычко-вых инструментов – от самых маленьких детских скрипочек до

необъятных лакированных контрабасов.

На вывеске, всегда большими буквами, сообщалось имя мастера, сосредоточенно работающего за светлым в переплётах

окном. Здесь продолжали творить великие итальянские корифеи Сториони, Аммати, Бергонци. Они мирно соседствовали

с полузабытыми тульскими и вологодскими умельцами благородного музыкального цеха. Отовсюду доносились мелодиче-ские переборы настраиваемых инструментов, почти как перед

выступлением большого симфонического оркестра, и явственно

пахло отделочными политурами и свежей древесной стружкой.

Некоторые мастера по-дружески приветствовали бывшего императора, торопливо влекущего за собой несколько растерявше-гося Василия Ивановича. Иногда Николай останавливался и сам

подходил к отворённому окну, участливо интересовался настроением, успехами в творчестве и желал всего самого лучшего.

Одному гитарному мастеру по фамилии Соколовский передал

запечатанное в треугольном почтовом конверте письмо.

Между прочим, ремесленная улица называлась Шоссе Энтузиастов – об этом уведомляли небольшие адресные таблички, 217

симметрично прикреплённые на углах обитых сосновой шалёв-кой стен. Приятно для глаза было видеть патрульные группы ма-тросов, несколько раз уже повстречавшихся им на пути. Одетые

в широкие клеша и чёрные бушлаты, с красной повязкой на левой руке, эти стражи порядка удивительно точно вписывались в

общий корабельный пейзаж. У Василия Ивановича даже сердце

от тоски защемило, до того захотелось вернуться обратно в дивизию, которая в сравнении с безупречной стерильностью Шоссе Энтузиастов вспоминалась как нескончаемое гуляй-поле.

Так пройдя примерно километра полтора под несмолкающие

обрывки настроечных мелодий и дружеские приветствия прия-телей Николая Романова, они оказались возле до боли знакомого

дощатого сооружения. От традиционного летнего сортира эта

деревянная конструкция отличалась значительно большими раз-мерами, внутри неё приветливо располагалась череда круглых, видавших всякие виды отверстий. Невозможно было даже предположить, что на такой уникальной субмарине могут оказаться

самые захолустные подсобные удобства практически времен динозавров.

– Вот и добрались, Василий, располагайся на выбор, любое

отверстие тебе уступлю, – с жестом щедрого сеятеля предложил

комдиву радостный царь, – и я с тобой за компанию малость

присяду, вместе оно всегда веселей.

– Честно говоря, я надеялся, что у вас здесь, как в штабе

у Фрунзе, кабины отдельные, рукомойники, сушки, масса всяких удобств для ухода за телом. У нас даже деревенские мужики

постепенно начинают переходить на фаянсовые ватерклозеты.

Всё-таки не очень понятны многие ваши причуды, по-моему, вы

ерундой занимаетесь.

– Это ты зря, дорогой друг Василий, – отклонил возражение

император, – вы в дивизии привыкли обращаться с природой

по-хамски, всё только жуете, глотаете, ничего приличного не

возвращая взамен. Ты должен помнить, что у нас автономное

плавание, замкнутый цикл, следовательно, на учёте любая ка-пля полезных отходов. Всё это добро я аккуратненько собираю

218

внизу, внимательно раскладываю по разным сортам и отношу на

четвёртую женскую палубу. Там сырьё подвергается специальной обработке и поступает на камбуз для приготовления пищи.

Сегодня на обед обещали пельмени подать, ты даже не представ-ляешь, из чего они слеплены. Но пальчики оближешь, бьюсь об

заклад, станешь даже добавку просить.

Деваться было некуда. Василий Иванович расстегнул фир-менный комбинезон, откинул задний клапан, и как только присел на корточки – драгоценный мобильный телефон предательски юркнул в сортирное очко и шлёпнулся внизу обо что-то