башке. Странное складывалось впечатление, что это вовсе не кот

при писателе, но знаменитый сочинитель прибыл в Разлив при

чёрном, как ворон, коте.

– А я вот что скажу вам, товарищ Булгаков, – перешёл на

официальный тон Василий Иванович, – у нас здесь хотя и не

дискуссионный писательский клуб, но советовал бы не увле-каться сверх меры своими фантазиями. К тому же, для соблю-дения справедливости, вам следовало бы написать и вторую

часть своей вызывающей книжки. Было бы честно пересадить

гипофиз белогвардейца какой-нибудь бездомной дворняге и продемонстрировать, как из неё возникнет знаменитый полководец

Суворов. Помяните слово моё, из этой закваски в результате вырастет такое ничтожество – не то что кошек бездомных, даже

комнатных мышей не заставишь ловить. Будет только ананасы с

утра до ночи под шампанское трескать и о судьбах человечества, ковыряясь полированным ногтем в носу, рассуждать.

Писательский кот обнажил в недовольстве злые клыки, при

248

этом морда его преобразилась почти что в жабью гримасу. Чапаю даже послышалось со стороны озера мерзкое кваканье, отдалённо напоминающее обидное слово «дурак». До чего же

захотелось выхватить командирскую шашку и поквитаться с

ненавистным котом, чтобы до последнего дыхания помнил, как

полагается вести себя в присутствии полного Георгиевского кавалера.

Еле справившись с волнами наступающего гнева, комдив

примирительно посоветовал Михаилу Булгакову:

– Вы, пожалуйста, возвращайтесь потихоньку домой, собери-тесь с силёнками и состряпайте нам настоящий шедевр, с хорошим названием «Белая псина». А мы, тем временем, декорации

подберём, с врачами посоветуемся, чтобы натуральную опера-ционную палату соорудить. Я бы и сам с превеликим удовольствием какой-нибудь дворняге целую башку живого капелевца

привинтил. Не постесняюсь даже белый халат на себя нацепить.

И уже обращаясь непосредственно к денщику, добавил:

– Выведи, Кашкет, дорогого гостя на лесную тропу, вместе

с его чудесным котом. Как говорится, в добрый путь, господа.

Оставшись в тесном кругу, комдив, ординарец и Анка не стали строго судить несмышлёного щелкопёра Булгакова. В самом

деле, чего путного можно было ожидать от штатского недотёпы?

Поэтому зарядили по полной, веселящей душу смирновочке и

заголосили любимую песню Чапая, «Чёрный ворон». Следом зарядили, разумеется, ещё и ещё.

Неожиданно, без всяких видимых причин, в бессильной зло-бе исказилось лицо командира. Никогда, даже в самой жестокой

сечи, оно не приобретало такой бледный окрас. Петька по опыту знал, что в этих приступах безумного гнева Чапай был действительно страшен и мог в одиночку подавить неприятельский

эскадрон.

Не сказав никому ни слова, комдив раненым вепрем поднялся из-за стола и потянулся к древнему озеру, поившему своими целебными водами ещё динозавров. Он разделся донага, грохнулся на колени и в раздирающей душу молитве обратился

249

к Всевышнему: «Господи! Помоги Ты устроить человеческую

жизнь в нашем разлюбезном Отечестве!»

Потом поднялся с колен, перекрестился и в хищном, дерз-ком прыжке послал своё тело в студёные воды Разлива. Только

парящий высоко в небесах соколок внимательно наблюдал за

россыпью шуганутых ныряльщиком жаб. И озеро накрыло со-средоточенное молчание, нарушаемое только тяжёлым сопени-ем легендарного красного командира.

Романов 2020

250

СОДЕРЖАНИЕ

Глава первая ……………………………………………………… 5

Глава вторая ………………………………………………………31

Глава третья ………………………………………………………60

Глава четвертая ………………………………………………… 85

Глава пятая ………………………………………………………109

Глава шестая ……………………………………………………133

Глава седьмая ……………………………………………………158

Глава восьмая ……………………………………………………181

Глава девятая ……………………………………………………204

Глава десятая ……………………………………………………225

251

Борис Дмитриев

НА МАРШЕ ПЯТИЛЕТОК

Киев 2007

252

НА МАРШЕ ПЯТИЛЕТОК

1952 ГОД

Хорошо, когда в ночные улицы ворвётся одуревший ветер.

Лёгкий, стремительный, единым потоком несётся вдоль мостовой. Молоденькие деревца, скорчившись под упрямым напором, из последней мочи соперничают с ним. Стройные тополя, уверенные в своей силе, лениво перебирают мускулами, сетуя

на докучливую стихию. И даже старый клён, разбуженный от

горьких дум внезапной свежестью, по-молодецки пересыплет

кроной. На дворе ни души, но сколько жизни бушует в необуз-данных страстях меж стихиями и бог весть как хочется ринуться

в этот кавардак!

Я стою у окна. С пятого этажа моего добротного, сталинского покроя, помпезного дома видно всё. Внизу, на ветру, вижу

площадь – большую, роскошную, забранную в красный гранит, и может, поэтому, а может, ещё почему названную «Красной».

В строгом смысле это и не площадь вовсе, скорее парковый ансамбль, разбитый у подножия великолепного архитектурного

сооружения, именуемого «Домом техники».

В былые времена с восторгом, а ныне всё чаще в раздумье

взираю я на это удивительное творение рук человеческих, на это

художественное откровение, запечатлённое в камне. Прекрас-253

ное штучное здание с колоннадами и портиками утвердилось на

мощном, из красного блочного гранита, цоколе, очень высоком, с колотой фактурой на лицевой стороне. По существу, это настоящий дворец, как по внешнему, так и по внутреннему убранству.

При всей своей насыщенности архитектурными изысками самого решительного градостроительного сталинского стиля: скуль-птурными группами, символической лепниной, беседками и

шпилями, – всему зданию зодчие сумели придать необычайную

эстетическую лёгкость и элегантность. Доминируя, оно как бы

парит над парковой площадью, очерченное стройностью своих

монументальных силуэтов.

Дом техники, подлинный символ индустриального Донбасса, построили военнопленные немцы и начертали на его могу-чих стенах крылатое напоминание Владимира Ильича о том, что

«Уголь – это настоящий хлеб промышленности». Немцы трудились добросовестно, строили на века, невзирая на голод, неволю

и тоску по поруганной родине.

Однако что означает «на века» в нашем разлюбезном Отечестве ? Когда-то во главе Красной площади, что в городе Луганске, красовалась старинная каменная церковь с престолом от

святителя Николая Мирликийского. Недолго, конечно, красовалась, ибо что там ни говори, но красота – штука весьма и весьма

неустойчивая. Вот стоял себе храм Божий. При храме за долгие

годы образовалось просторное, густо поросшее зеленью кладбище. Там, под сенью южных акаций и кустов персидской сирени, тихо покоились мощи бывших священнослужителей и прочих

почтенных горожан, удостоенных заслуженной чести быть по-гребёнными на церковном погосте, с надеждой на долгую молитвенную память.

Старые замшелые надгробные плиты своим печальным

безмолвием едва ли кому доставляли хлопот. Но вот церковь, как живое напоминание о вечности, о суде Божием, постоянно

нервировала Советскую власть, бесила упрямством храмовых

куполов, не желавших склониться перед величием большевистских идей. До чего же портили, как смущали революционный

254

пейзаж нелепо торчащие сквозь громадьё пятилеток кресты колоколен. Тащить за собой в коммунизм эту фабрику «опиума

для народа», этот духовный бедлам было верхом легкомыслия.

Зачем дурачить прогрессивные массы сомнительными уповани-ями на Царствие Небесное, когда и здесь, на Земле, вот-вот развернётся рукотворная райская жизнь? Поэтому самая гуманная

и сердобольная в мире власть, со всей пролетарской прямотой, методически применяла антирелигиозные санкции. Имея целью

полностью искоренить у советских людей дремучее подозрение

о своём божественном предназначении. Пуще того, на корню ис-требить саму надежду на возможность бессмертия человеческой

души.

Никольскую церковь взорвали до войны, в развесёлые

тридцатые. Вот уж славные, решительные были времена! Столько извели собственного народа, столько сожгли, разрушили и

осквернили творений рук человеческих, что храмом больше, храмом меньше – это уже не имело никакого принципиального

значения. Большевистская идеология беспардонно исказила об-щественное сознание, изуродовала критерии здоровой морали.

Люди утратили способность трезво осмысливать происходящее, разучились соизмерять цену приобретений и переживать горечь

потерь.

Храм на поверку оказался хлипким, рухнул в одночасье, как

поверженный всадник. После взрыва враз покрылся трещинами, завис на мгновение между небом и землей, как бы в растерянности, и пал на потеху сынам дьявола. Вздрогнула матушка-земля, глубже просели могилы наших соотечественников – то был плохой, очень недобрый знак.

В дни прошедшей войны, по освобождении Луганска, на за-брошенном церковном погосте расчистили небольшую площадку и совершили братское захоронение советских воинов, сло-живших головы в боях за город. Благодарные жители проводили

героев в последний путь со всей подобающей, скорбной торжественностью. Над погребением возвели убранную боевыми орденами бетонную стелу. Устремленная ввысь, героическая стела

255

монолитно крепилась на широком плоском портале со ступенча-той окантовкой, что придавало памятнику классическую стройность и монументальность. Был в его силуэте, прочно стоявшем

на вольной луганской земле, запечатлённый порыв в поднебесье.

Так случилось, что братская могила не вписывалась в смелые проектные задумки прогрессивно настроенных, с позволения сказать, советских зодчих. Просто никак не совмещалась с

предполагаемым оптимизмом грядущего паркового ансамбля, выпячивалась, как прыщ на седалищном месте. У нас ведь всегда

так: стоит затеять что-либо выдающееся, сразу же будто из-под