земли вырастают препятствия, наваливаются непредвиденные

сложности, только и выручает мужество партийных решений.

Высокие обкомовские придурки, верные своей революционной закваске, не моргнув глазом круто поставили вопрос об

исполнении санкций. В самом деле, какие могут быть недо-молвки в преддверии небывалого в стране благоденствия. Мог

ли какой-нибудь другой народ, окромя нашего, сформулировать

сакраментальное «раз пошла такая пьянка, режь последний

огурец»? Памятник уничтожили ночью, тайком, стёрли с лица

земли совершенно неожиданным образом. Никому в голову не

могло прийти, что в начале пятидесятых, фактически по свежей

памяти, посмеют пройтись большевистским накатом. Кто же

мог так быстро догадаться, что конечная, благородная, цель не

нуждается в беспокойном подборе и оправдании средств?

Жизнь человеческая – субстанция неожиданная, подчас же-стокая, тут уж ничего не поделаешь. Один из первых уроков жестокости был преподан мне, несомненно, в те далекие дни. Дело

в том, что наши ребячьи забавы в большинстве своём проходили

на одичавшем церковном погосте. Там мы устраивали «войнуш-ки», водили «казаков-разбойников». Мальчишки постарше рубали свинчаткой монету. А те, кто совсем постарше, и не только

мальчишки, находили укрытие для недетских забав. Но никогда, даже в запале самых азартных игр, шалости живых не посягали

на покой павших воинов. Об этом специально никто не дого-варивался, но территория памятника была для всех неприкасае-256

мой. Разве только очень маленькие детки да ещё голуби любили

ранней весной потопать на тёплом бетонном помосте, радостно

давая знать усопшим, что всё в порядке – жизнь в городе продолжается.

Помню, отлично помню странное волнение, когда с сосед-ским дружком Володей Милявским отправился на разведку к

предполагаемым руинам. Детская фантазия, возбуждённая зло-вещими слухами о гибели памятника, тщетно силилась извлечь

из собственного мизерного опыта возможную картину разгрома.

Однако надо знать виртуозность исполнителей! Вандалы срабо-тали молниеносно, словно под взмахом крыла бесноватого ил-люзиониста. К нашему приходу на месте братской могилы не

было ничего, не было и в помине никаких живописных разва-лин. А было ровное, стыдливо присыпанное песком, пустое место. И вот это, парализующее воображение, «ничего», на месте, как представлялось, таинственном и героическом, сразило наповал наши неокрепшие души.

Тогда, после страшной войны, мы исключительно остро ощущали цену Победы. В полях ещё ржавело не поднятое оружие, в

городе стояли обожжённые каркасы разбомблённых кирпичных

домов. Ещё не отгоревали вдовы и матери, ещё не перестава-ли надеяться и ждать, не принимая, не соглашаясь со списком

потерь. Ещё близким эхом слышится, как на этом именно месте наши отцы клянутся боевой верностью и обещают погибшим вечную память. Весь ужас детского потрясения происходил от того, что проступивший обман не находил объяснения в

нашем непорочном сознании. Акцию провели настолько нагло

и бесцеремонно, что мозги отказывались верить в случившее-ся. Впрочем, удовлетворительного объяснения этому безумству

нет в моей голове и поныне, если такое объяснение в принципе

возможно, без привлечения специальных, очень патологических

диагнозов.

Каждому понятно, что время лукаво. Скоротечен, неудержим

образ мира сего. По прошествии жизни почти любого человека

остается пустое место. Но какая-то разумная память, пусть не на

257

века, пусть в пределах благодарности одного поколения, должна

же быть. Иначе любые разговоры о нравственности и гуманизме

превращаются в обыкновенный, ничего не значащий фарс.

Особенно если учесть, что каждая человеческая судьба, любая доля есть испытание жесточайшее, достойное всяческого

уважения и сострадания. Можно только надеяться, что Господь

с поклоном самолично принимает в объятия преставившиеся

души, чередой отходящие в мир иной. У Бога с людьми свои, конечно, счёты, мне же всегда хотелось попросить прощения у

тех безымянных солдат, отдавших собственную жизнь за мой

неблагодарный город. Что и делаю, серьёзно, с глубочайшим почтением и раскаянием.

На месте братской могилы, что имела неосторожность возникнуть на Красной площади в городе Луганске, как ни в чём не

бывало поставили роскошный гранитный фонтан. Живоструй-ный такой, брызгообильный, щедро источающий спасительную

прохладу знойными южными вечерами. В строительстве фонтана принимал участие и мой родной дядя. На своём неуклю-жем автокране он устанавливал верхнюю чугунную чашу и цен-тральное массивное жерло фонтана.

Дядя Павел – фронтовик, орденоносец, кавалер солдатской

«Славы», в самом высоком, героическом смысле. Собственное

боевое крещение он принял под Прохоровкой, в броневой машине, там же отведал для почина первое ранение. Последнее

ранение настигло его в Чехословакии, с чем и закончил Отечественную войну.

Для тех, кто очень интересуется военной проблематикой, могу засвидетельствовать, что самым ярким фронтовым вос-поминанием моего дяди были рассказы о том, как после взятия

Праги он со своим экипажем двое суток очищал гусеничные

траки от человеческих кишок. Вот это и есть единственно честный, подлинный итог любой войны, в том числе и последней

Мировой. Но вовсе не какие-то бредовые свершения наших

великих гоп-маршалов, умудрившихся притащить фашистские

орды едва ли не под стены Кремля.

258

Справедливости ради следует заметить, что дядя Павел не

испытывал отвращения к войне. Вспоминая ратные дела, глаза

его наполнялись весьма азартным блеском, как будто речь шла

не об убийстве людей, а о потешных баталиях. Наблюдение жестокое, но оно относится не только к моему дяде, и в этом правда. Я знавал многих, отведавших ужас сражений, фронтовиков, которые навсегда сохранили в себе память о прошедшей войне

как самое дорогое и вожделенное напоминание, с тайным желанием заново прожить, вторично прокрутить это жуткое кино. В

целом же потрясения от тех страшных событий оказались настолько глубокими и непреодолимыми, что никто из всамделиш-ных фронтовиков, до конца своих дней, не разучился видеть мир

иначе как через призму военных воспоминаний.

Ещё один родной мой дядя, Виктор, погиб за освобождение

Прибалтики, под Ригой. Не берусь судить, что думают сегодня

о моём близком родственнике потомки латышских стрелков, но мне грустно от мысли, что его кости покоятся в далекой, не

русской земле. Что может быть горше смерти на чужбине? Вот

такая невесёлая судьба. В Риге давно уже живёт моя старшая

сестрица Любаша. Она разыскала братскую могилу, принявшую

останки нашего дяди, и добросовестно посещает её.

Третий родной мой дядя, Саша, был лётчиком, понятно, что

и коммунистом. Читающий да разумеет. Дядя Саша сделался во

время войны инструктором. Где-то под Ташкентом готовил по

ускоренной программе молодых пилотов – большей частью, в

качестве живых мишеней для геринговских молодчиков. Это

только шалунишка Суворов с чего-то вдруг возомнил, что воевать следует не числом, а умением. Красная армия потому и

горделиво величалась «красной», что основным, непобедимым

её оружием являлась алая людская кровушка.

Трое дядьёв – это всё родные братья. Четвёртым и самым

старшим из которых был мой отец – Дмитриев Михаил Алексеевич. Папа не воевал, но он не был трусом. В предвоенном

сороковом мою бабушку Ульяну, как ловко констатировали недремлющие стражи мировой революции, жену заклятого вра-259

га народа, приговорили Уральским областным судом к восьми

годам лишения свободы. Мать четверых детей отправили для

профилактики в пермские лагеря, так сказать, проветриться по

морозцу. Папа не раздумывая подался вслед за бабушкой, чтобы

быть рядом и оказывать матери посильную помощь.

Он устроился работать литейщиком на Березниковском маг-ниевом заводе. Получал по вредной сетке неплохую зарплату, и

фактически благодаря сыновьей верности бабушка осталась в

живых. Завод выпускал стратегический материал для самолёто-строения; и как только началась война, на папу наложили бронь.

Это обстоятельство перекрыло ему дорогу на поля сражений, вопреки бесконечным хождениям в военный комиссариат.

Вот отрекомендовал родного деда заклятым врагом народа и

в который раз задумался. Дед был потомственный, нет, не граф

и не барон, он был потомственный кузнец. Мой прапрадедушка

Игнат добросовестно трудился кузнецом в имении Аксаковых, в Бугуруслане. Если кто помнит книгу «Детские годы Багрова-внука», то это и про него, вернее, про ту далекую ушедшую

жизнь, в которой мой пращур принимал участие.

Игнат слыл знатным кузнецом, известным по всей округе.

Нрав имел крутой, силой отличался неимоверной, играючи, голыми руками укрощал самого бедового жеребца. В середине

девятнадцатого века он был приглашён уральскими казаками

на вольные хлеба. Хороший кузнец в казачьем быту – персона

первостепенная. Подковать коня, отладить крестьянскую утварь, привести в порядок оружие – всё умёл дед мой Игнат. По труду, как водилось, и честь. Дедушка получил солидный земельный

надел и пользовался всеми привилегиями казачьего сословия.

Ему дозволялось беспрепятственно промышлять на Урале красную рыбу, охотиться на дикого зверя, запасаться из леса ягодой, грибами, дровишками.

Сын Игната – а мой прадед Илья – сызмальства был приставлен к кузнечному ремеслу. Мастером он сделался необык-новенным, лучшим по всему батюшке-Уралу. Большой удачей

считалось для яицкого казака заполучить шашку, сработанную

260

в кузнице моих предков. Сына своего я назвал именем этого