славного человека, вот только с ремеслом кузнечным случилась

незадача. Илья прожил девяносто лет. До семидесяти пяти стоял

у наковальни, без очков и без единого выпавшего зуба. Уйдя за

штат по причине больных ног, Илья каждое утро загодя являлся

в кузню и самостоятельно разводил горно – такова была непрео-долимая тяга к ремеслу. Молодые мастера безупречно почитали

хранителя вековых кузнечных секретов. В знак особого расположения, дедушке ежедневно подносили к обеду стакан житной

водки. Вот так в валенках, махнув очередной стакан, старик вышел на порог кузни, вздохнул полной грудью и представил Богу

душу. Чего ещё желать христианину?

Сын Ильи Игнатьевича – он же мой родной дедушка Алексей – разумеется, тоже встал к наковальне и сделался кузнечным

мастером высочайшего класса. По достижении срока зрелости

молодого парня женили на дочери бондаря, девушке по имени

Ульяна, из Саратовской губернии. Кузнецы и бондари традиционно водили между собой крепкую дружбу, потому что настоящая дубовая бочка стягивалась набором ловко выкованных об-ручей.

Сплочённая трудом и церковью, супружеская чета сложилась на зависть крепко и жизнетворно, как союз бондарей с куз-нецами. Отменное усердие, любовь к жизни, к родной земле позволили молодой семье за короткий срок обустроить надёжный

крестьянский достаток. К тому же Господь благоволил Ульяне

разрешиться рождением четырёх как на подбор молодцеватых

парней. Рожала в поле, прямо по ходу страдных работ, без пови-тух и врачебных радений. И вот спрашиваю: если потомственный кузнец и дочь бондаря, одарившие Отечество четырьмя сыновьями, объявляются врагами народа, то кто же тогда есть мой

народ и кто его любимые, самые верные друзья? Вопрос этот, как мне представляется, до сей поры не утратил своей актуаль-ности.

Первый раз Алексея и Ульяну брали в начале тридцатых, по доносу. Взяли на зорьке, внезапно, с револьверами наголо.

261

Ворвались в хрустящих кожанах, изнемогали от пролетарского

гнева и очень торопились. Имущество экспроприировали незамедлительно, буквально за считаные минуты опустошили зажи-точный крестьянский дом. А четверых несмышлёных пацанят

увезли в областной центр и, вместе с другими отпрысками таких

же врагов народа, заперли в Уральском кафедральном соборе.

Ночью моему отцу удалось сделать под церковными дверями

подкоп, и он вытащил через лаз своих из заточения. О судьбе

остальных детей никто ничего не знает. Разумеется, кроме тех, кому по революционному долгу знать и исполнять очень положено.

Деда отправили строить из костей, бетона и проклятий знаменитый канал имени Москвы. Бабушку держали в уральской

тюрьме, видимо ломали голову над формулировкой пристойного

обвинения, а может, гораздо проще – держали из удовольствия.

Мой четырнадцатилетний папа с меньшими тремя братишка-ми несколько месяцев прятался в балке, под Уральском. Жили

тайком, в норе, как волчата, без тепла и одежды. По ночам отец

промышлял, делал набеги на посадские огороды, добывал про-питание. Несколько раз приходил ночным гостем к ближайшим

родственникам, но двери ему не отворяли. Страх, животный

ужас держал страну за горло. Тут уж не до жалости, не до со-страданий. Через полгода бабушку неожиданно выпустили, вы-ручила болезнь – брюшной тиф, и она отыскала своих беспри-зорных мальчишек.

А потом завертелись все круги энкаведешного ада. Голод, бесприютные скитания, – дом ведь никто не вернул, – и отчаян-ная надежда на встречу с отцом. Наивные были люди. Деда, как

того требовала священная пролетарская воля, всенепременно

расстреляли. В самом деле, где ж это видано, чтобы с кузнечным рылом и прямиком в коммунизм? Чуть погодя, как нетруд-но догадаться, за бабушку принялись снова и таки пристроили

валить тайгу на полных восемь лет, дабы никто не сомневался, что большевики взяли власть всерьёз и надолго. Вот в таком интересном положении батяня мой, светлой памяти Михаил Алек-262

сеевич Дмитриев, двадцати двух лет от роду, встретил Великую

Отечественную войну.

По молодости лет, по простоте душевной, я долго не мог

подобрать разумного объяснения: для чего понадобилось Советской власти убивать моего родного дедушку, деревенского

кузнеца? Не просто безвредного для страны мужика, но представителя общественного слоя, который являлся становым хребтом

Российской империи. Иначе как безумием подобное отношение

к собственному народу не назовёшь, к тому же оно с неизбежностью вело к разрушению бесноватого режима. Теперь-то я

хорошо понимаю, что фундаментальная, корневая суть любой

революции покоится на бесконечно разнообразных формах и

методах унижения, оскорбления и уничтожения людей.

Всякой революции предшествует оригинальное разделение

общества на людей хороших и не очень. Далее, в соответствии

со здравым рассуждением, выстраивается замечательный логический ряд: если избавиться от плохих людей, то останутся

только хорошие, самые любезные экземпляры и общественная

жизнь чудесным образом приобретёт благостное и приветливое

оформление. По какому признаку разделять людей на плохих и

хороших – не имеет принципиальной разницы. Можно делить

по цветам, на голубых и апельсиновых, можно делить на тех, кто при серпе и молоте, против тех, кто при шпаге и фермуарах.

Поддержка массовки и народный энтузиазм всегда обеспечены, поскольку обретает положительное разрешение сакраментальный вопрос: «Кто виноват?». Результат же, тем не менее, оказывается одинаково разрушительным и подлым.

Самым большим заблуждением всевозможных революционеров и реформаторов во все времена была и остается их наивная уверенность, будто они в состоянии чем-то управлять, придавать общественным процессам разумное целеполагание.

Когда большевики запускали в действие механизм по наведе-нию порядка на предмет плохих и хороших людей, они свято

верили в полную подконтрольность этого благородного начинания. Разумеется, на первых порах, моего несчастного деда, 263

деревенского кузнеца, верные ленинцы причисляли к категории

хороших, самых лучших людей в стране Советов. От князей и

графинюшек следовало избавляться срочным порядком – это же

ясно как небесная синь. И за дело принялись рьяно, исключительно добросовестно.

Процесс начал набирать обороты, люди освоились с нуж-ными профессиями, вошли во вкус, ощутили важность, значи-мость подобной экстравагантной работы, но, как на грех, князей

и графинюшек критическим образом стало недоставать. Однако

процесс есть процесс, он своенравен, его за здорово живёшь не

заглушить. Поэтому в дело пошёл с неизбежностью разночин-ный люд. За графьями потянулось купечество, потом вшивая интеллигенция, пока, наконец, не заработал во всю мощь, во весь

охват принцип домино. Он захлестнул страну Советов, докатил-ся до ребят при серпе и молоте, которые, собственно говоря, и

затеяли всю эту кутерьму.

На поверку оказалось, что, когда азартный революционный

маховик набирает полный ход, первичное разделение людей на

плохих и хороших приобретает абсолютно непредсказуемую

конфигурацию. Закономерным остается лишь то, что революция обязательно возвращается к своим истокам и спрашивает с

застрельщиков по полной программе. Не случайно последний

автограф многих выдающихся революционеров запечатлён кровавым росчерком на глянцевых ножах отвесной гильотины.

Я, как говорится, свечку не держал, но нутром чую, что

больше всего мечталось заполучить от большевиков дармовой

землицы тем работящим крестьянам, которых впоследствии

объявили кулаками, то есть наиболее крепким, способным к са-мостоятельному труду хлеборобам. К таковым относился и мой

родной дед Алексей. Косой трепаться не станет, землю от Ильича стриженные в скобку несмышлёныши, безусловно, получили.

Но, как требуют законы революционного жанра, исключительно

для того, чтобы своим неистовым трудолюбием возродить эко-номику страны, укрепить Советскую власть, а затем торжественно отчитаться перед товарищем маузером. А кабы мой наивный

264

дедуся не разевал варежку на чужое добро, но пребывал в твёр-дом стоянии, что только честный труд на собственной землице

способен обеспечить счастье и благополучие добропорядочно-му человеку, то жил бы себе припеваючи до скончания Богом

отпущенных дней.

Будущие мои родители впервые увидели друг друга в Березниках, в барачной умывальной комнате. Папа был необычайно

музыкален и элегантен. Он имел прекрасный голос, великолепно танцевал и всю жизнь бредил театром. Некоторое время

даже служил Мельпомене. В Актюбинске, скрываясь от «добро-желателей», работал в областном драматическом театре монтё-ром-осветителем. Пару раз оказывался на сцене, на подхвате, взамен не в меру выпивших артистов. Вспоминал об этом в шут-ливом тоне, но забыть ведь не мог.

Когда моя мама, субтильная, задорная, с полотенцем наперевес и бруском солдатского мыла в руках, вошла в умывальню

барачных апартаментов, папа самозабвенно распевал неаполи-танскую песню: «Скажите, девушки, подружке вашей».

«Ну и что тут за соловей объявился?» – были первые слова моей матушки. Соловей, не прервав своей сладостной песни, влюбился. Однажды и навсегда, как полагается благородному

человеку.

В Березниках мама оказалась в эвакуации. Моя вторая бабушка, Ксения, родом из-под старинного русского города Ельца, гонимая накатом войны, со своей молоденькой дочерью Тама-рой (моей будущей мамой) и меньшим сынком Валентином, ко-ротала лихолетье в предгорьях Урала. Дедушки не было. В своё

время, окончив Воронежский сельскохозяйственный институт, дедушка Георгий служил крупным специалистом на бескрайних