Размеры Стрибога выполнены в полном соответствии с

метрической системой русского локтя периода ХІ-ХІІІ веков.

Высота Стрибога тридцать три сантиметра и точно такая же

ширина, по самым выступающим точкам. Тридцать три сантиметра, как известно, равняются трём четвертям древнерусского локтя. Надо иметь в виду, что многие ритуальные вещи той

поры были выполнены именно с привязкой к русскому локтю

в сорок четыре сантиметра. Например, легендарная вжищская

бронзовая арка, найденная близ Брянска и датируемая двенадца-тым веком, точно расчислена в древнерусских локтевых мерах.

Внешний радиус дуги на престольной сени равен половине локтя, внутренний – четверти локтя. Расстояние между опорными

подставками равняется целому локтю. Поэтому с точки зрения

пространственной метрики моего Стрибога можно датировать

ХІ-ХІІІ веком.

Но вовсе не это главное. Самым убедительным аргументом в

пользу того, что ко мне попал настоящий языческий идол, говорит вот какой факт. Мне удалось отыскать человека, весьма известного археолога, академика, в личной коллекции которого находился предмет, развеявший все сомнения. Этот ученый, перед

фашистской оккупацией Крыма, вывез из одного местного музея небольшой сосуд, высотой около пятнадцати сантиметров, полностью повторяющий моего Стрибога. Сосуд найден во время раскопок поселения пятого века, паспортизован, имеет объ-ективную научную атрибуцию. Назначение этого симпатичного

предмета археолог не знал – он полагал, что это курительница.

Дело в том, что на всех четырёх сторонах того маленького

Стрибога изображен один и тот же портрет. Это обстоятельство

347

затрудняло рассуждать в системе четырёхчастного, крестообраз-ного расположения мистических ликов по географическим коор-динатам. Трудно поверить, но один из портретов, изображенных

на моем Стрибоге с западной стороны, абсолютно точно, то есть

фотографически точно, соответствует портретам, изображён-ным на крымском сосуде пятого века. Следовательно, попавший

ко мне предмет является не просто выражением свободной фантазии художника, но изделием, выполненным в строгой культурной традиции языческого исповедания. И уже не важно, в каком

веке изготовлен мой Стрибог, важно то, что он подлинный по

своей религиозной, эзотерической, сути.

В заключение расскажу, как выглядит Стрибог в деле. Когда в сосуде закипает вода, из флейтовых отверстий – а их восемь штук, по два на каждой рукояти – начинают фонтанировать

струи пара и кумир как бы оживает. По мере возрастания парового потока, начинают оформляться явственные музыкальные

голоса. На первых порах заманчиво далёкие, зазывные, фактически безаналоговые, они совершенно непохожи на привычный

окружающий нас звуковой фон. В этих голосах сокрыта, я полагаю, основная мистическая сила Стрибога.

Далее между флейтовыми голосниками затевается своеобразная игра: они то перехватывают исполнительскую инициативу, всегда очень точно интонированную по розе ветров, то

неожиданно замолкают все вместе, чтобы затеять очередную

магически проникновенную песнь. Однако всё это ещё только

увертюра. В разогретом состоянии Стрибог по-божественному

прекрасен и грозен – он шипит, свистит, клокочет. Возникает потрясающая эмоционально-эстетическая панорама, в ней задей-ствованы роскошный внешний вид кумира, богатый звуковой

ряд и динамический момент фонтанирующих струй. Зрелище, замечу, не для слабонервных.

Можно только догадываться, какое внушительное психоло-гическое воздействие оказывал Стрибог на наших пращуров-язычников. Люди под его фантастическое пение предавались

восторгам, с его помощью изгоняли хвори, устрашали недругов

348

– одним словом, жили под его покровительством. Сейчас Стрибог обосновался при мне, а может, я при нем. Кто знает? Сосу-ществуем мы, разумеется, с полным уважением друг к другу, сохраняя собственное достоинство.

Как человек, лично соприкоснувшийся с культовым языческим памятником, я в который раз убедился, что наши упования

на некоторое поступательное совершенствование людей от века

к веку довольно наивны и призрачны. В абсолютном выражении

время не делает нас ни умнее, ни лучше. Подобно тому, как сегодняшний заяц никоим образом не отличается от своих сороди-чей, существовавших тысячу и более лет назад.

Человечество в своем развитии всегда было и остается са-модостаточным и самоограниченным, в любое время, в любой

ипостаси. Происходит это от того, что, приближаясь к чему-то и

что-то приобретая, мы обязательно что-то утрачиваем, отходим

от чего-то очень дорогого и важного. Нелепо, конечно, сравнивать достоинства Благой вести, дарованной нам через Иисуса, с

мистическими возможностями Стрибога, но, опираясь на собственный опыт, должен признать, что совместная жизнь с языческим кумиром, в смысле духовной содержательности, не менее

интересна и целесообразна.

Данное обещание следует выполнять, поэтому расскажу ещё

одну, третью, поучительную историю из личного опыта общения с подлинными раритетами, несущими на себе духовные знамения творческих дерзаний великих художников.

Однажды, волею всяких судеб, ко мне в руки попала удивительная скрипка. Это старинный инструмент восемнадцатого

века, я склонен полагать – саксонской школы, вероятнее всего, вышедший из мастерской достаточно известного специалиста

музыкального цеха Иоганна Готфрида Гамма. На инструменте

отсутствовала авторская этикетка, но возможность ошибки по

атрибуции данной скрипки я полностью исключаю.

На этом прекрасно сохранившемся творении большого мастера не весть кем были выжжены на обеих деках, по четырём

углам и верхнем и нижнем клоце, зловещие знаки пиковой ма-349

сти. Очень жирные, глубоко вдавленные символы рока придавали произведению вид весьма мрачный. Когда я впервые прикоснулся к скрипке, признаюсь, сделалось не по себе. Естественной

реакцией было желание немедленно выпустить скрипку из рук.

Но надо понимать натуру истинного любителя старины – для нас

ведь чем необычайней, тем заманчивей, тем привлекательней.

Первое, что я сделал после приобретения инструмента, – это

явился в Киевскую консерваторию к покойному уже профессору

Горохову, на предмет обсудить и прослушать старинный инструмент. Надо сказать, что профессор Горохов был человеком многоопытным, долгие годы проведшим в окружении знатных музыкальных инструментов. Прекрасный педагог, он был вполне

осведомлён о мистических возможностях этих загадочных произведений искусства. Когда я открыл футляр, Алексей Николаевич даже не осмелился взять в руки лежащую там скрипку. Он

в ужасе посмотрел на меня и посоветовал немедленно избавится

от сомнительного приобретения. К этому присовокупил рассказ

о хранящейся в московской госколлекции итальянской скрипке, которую вот уже много лет боятся брать в личное владение кон-цертирующие музыканты. Потому что все исполнители, дерз-нувшие воспользоваться услугами несомненно великолепного

инструмента, по скорой дорожке отправлялись на кладбище.

Об этой невесёлой истории я впервые услышал из уст профессора Горохова, но лично меня она не очень шокировала. Почти за каждым экземпляром московской госколлекции музыкальных инструментов тянется преступный, кровавый шлейф. Все

эти произведения, во времена оные, были разбойничьими методами изъяты у прежних владельцев, часто с последним приветом

у краснокирпичной стеночки. Я всё ожидаю, что когда-нибудь

у наших известных исполнителей, играющих на инструментах

ценою в тридцать сребреников, заговорит человеческая совесть

и они примутся бойкотировать этот музыкальный «освенцим».

Похоже, история с роковой итальянской скрипкой никого ничему не учит.

Между прочим, услугами подобной коллекционной скрип-350

ки пользуется и наш небезызвестный киевский маэстро Богодар

Которович, музыкант с очень сложной личной судьбой. В этом

смысле есть о чем призадуматься и многим сотрудникам художественных музеев, выставляющим в экспозициях истекающие

кровью настоящих владельцев вопиющие свидетельства былых

преступлений. Хороши при этом физиономии директоров всемирно знаменитых музеев, рядящихся в великих гуманистов, всегда прекрасно осведомлённых, кому по праву обязаны принадлежать взывающие к правосудию Божию награбленные произведения искусства.

Должен признаться, что меня вовсе не испугали предостережения бывалого человека, напротив, возникло внутреннее расположение к оказавшейся в собственности необычайной скрипке. Уже зловещие символы пиковой масти воспринимались со

здоровым любопытством, – одним словом, возникло ощущение

внутреннего контакта с данной вещью.

Достоинства любого музыкального инструмента в конечном

счёте определяются его акустическими возможностями. С этой

целью я отправился к знакомому концертмейстеру симфонического оркестра Киевского оперного театра, чтобы в зале, в условиях хорошей акустики, прослушать старинную скрипку.

Через мои руки за долгую практику прошло немало интересных инструментов, в том числе и итальянских кровей, однако

услышанное на сей раз откровенно потрясло всех присутствующих в зале. Скрипка обладала очень мощным концертным

звуком, при этом тембральный диапазон её оказался насыщен

такой фантастически яркой палитрой красок, что она буквально воздействовала физически, волновала ваше нутро. В лириче-ских пассажах звук был настолько тёплым и проникновенным, что невольно подкатывал ком к горлу. Когда же исполнение пе-реходило в более решительные формы, зал наполнялся звуками