То был колоссальный, прежде всего психологический, прорыв

в глубины Вселенной. Человечество впервые реально осознало

возможность распространения своего влияния за пределы Земли, к тому же как бы воочию убедилось, что она действительно

круглая.

356

Мне, если верить календарю, исполнилось одиннадцать лет.

Я по-прежнему подхожу по ночам к своему любимому окну и

вижу всё. Вижу площадь, увитую красным кумачом накануне

большевистского шабаша. Плещутся на ветру знамёна, волну-ются портреты вождей, надуваются транспаранты, все вместе

голосят революционными призывами. Ночь, площадь пуста, но

гордо реет на шпиле «Дома техники», щедро политое кровью

моих соотечественников, багровое знамя Октября. Спросите, для кого реет? А так, для себя и ещё для шельмующей на лише-ниях своего народа кучке прохвостов, которых судьба Отечества

и его великая история никогда не касались и не интересовали.

Завтра седьмое ноября – стало быть, в нашем доме развер-нется большое гуляние. Побойтесь Бога вообразить что-либо

худое, праздник состоится в связи с днём рождения моей мамы, так уж случилось. Придёт много гостей, соберутся родственни-ки. К этому времени все Дмитриевы перебрались в Луганск, и

только бабушка Ульяна осталась доживать свой век в Красном

Луче. Но приедет и она, обязательно с дорогим подарком. Стро-гая, всё ещё энергичная, так и не разлучившаяся до конца своих

дней с памятью прошлых лет.

В ней постоянно присутствовала упрямая надежда на возможность нечаянной встречи со своим мужем. Эта надежда

подпитывалась массой невообразимых историй, которых в круговерти войны и азарте сталинских репрессий складывалось не-имоверное множество. Цена человеческой жизни, по тем окаян-ным временам, опустилась до таких смехотворных значений, что

любой делопроизводитель с лёгкостью путал фамилии, искажал

адреса, не нарочито, по известной славянской безалаберности.

Иногда люди получали фронтовую похоронку или лагерное извещение о смерти, а спустя некоторое время давно оплаканный, а часто и позабытый, человек возникал перед очами ошалевших

родичей. Бабушка дожидалась мужа всегда. Я даже уверен: если

бы он постучал к ней в окошко, то встретила бы его так, как

встречают супруга с работы или с прогулки. Она ничего не же-лала, не смела менять в своей жизни.

357

В нашей большой семье все дни рождения отмечались обязательным образом, непременно с гостями и крепким застольем.

Папин день рождения приходился на тридцатое сентября – это

было серьёзное семейное торжество, как по значению, так и по

размаху. Все понимали, что без папиных именин не было бы ничего и никого. Увы, время только подтвердило это. По удиви-тельному стечению обстоятельств, многое в моей личной жизни

оказалось связанно с этой датой.

Поздравлять маму начинали рано, сразу по завершении демонстрации. Гости приходили возбуждённые, слегка разогре-тые в праздничных колоннах. Папа частенько приводил с собой

нечаянных, непредвиденных гостей-сослуживцев, с которыми

остограммился на параде, чем немного огорчал наших бабушек, но виду те не подавали. Званые гости являлись с подарками, со

свежими сплетнями, анекдотами и хохмами, неизбежно возни-кающими по ходу грандиозного праздничного шухера. Удивительное дело, как только начиналось застолье, о «коммунистической пасхе» уже никто не вспоминал. Наверное, это великая

удача, что у нас был свой семейный праздник именно седьмого

ноября. Мамин день рождения, словно оберег, заслонял домаш-ний очаг от большевистской проказы.

Надо сказать, что по мере моего взросления самый главный

советский праздник изрядно тускнел, он приобретал откровенно

ёрнический характер. Люди, приближаясь к сияющим высотам

коммунизма, радовались Октябрю всё больше без вдохновения, это дело превратилось в одну из форм общественной повинно-сти. Человек, дерзнувший проигнорировать демонстрацию, рисковал попасть в чёрный список, всегда хранящийся под сукном

до известного часа. При распределении совковых милостыней

могли прокатить на талон для приобретения ковра или обнести

детей путёвкой в пионерлагерь.

Я хорошо помню октябрьские торжества в пятидесятые

годы. Праздничная демонстрация в Луганске была организована

таким образом, что сначала почти весь город собирался на Красной площади, под нашими окнами, чтобы оттуда выстроенными

358

колоннами двинуться к высоким трибунам, разбитым у подножия памятника Ленину, по одноимённой улице. Между прочим, немцы, оккупировавшие город, поначалу не стали рушить памятник вождю мирового пролетариата. Они поступили по-иезуитски изобретательно – одели на голову Ильичу ржавое, поганое

ведро и воткнули в руки метлу. Вот таким весёлым снеговиком

и стоял в центре города Владимир Ильич Ульянов, на потеху по-томкам обожаемого Карла Маркса. Не правда ли, удивительные

гримасы судьбы?

Не понимаю зачем и не знаю что испытывали люди, шествуя

широкими рядами перед местными партийными придурками, но

я с чистой совестью свидетельствую: под нашими окнами разво-рачивалось грандиозное гуляние.

Ни свет ни заря на Красную площадь лихим десантом съезжались для торговли праздничными угощениями всевозможные

конские фуры, автомобили, передвижные палатки. Они располагались по всему пространству площади, и из них выгружались

привезённые товары. С глухими вздохами выкатывались дубо-вые пивные бочки, тарахтели ящики с портвейном, коньяком, лимонадом. Разворачивались и выставлялись балыки, колбасы, сыры, окорока, корейки. Специальными пирамидами, наподобие

ёлки, укладывался «Гвардейский» шоколад, шоколад «Труд», па-пиросы «Дюбек». Раскрывались торты, пирожные.

Вкус, аромат, сам вид этой снеди был таков, что нынешнее

гастрономическое изобилие представляется жалкой пародией.

Если современного молодого парня прикормить той французской булкой да с ломтем хоть какой угодно колбасы, он как пить

дать замурлыкает «Смело, товарищи, в ногу». Не хватит никаких Гоголей, чтобы описать вкус и запах той «Любительской»

колбасы или «Голландского» сыра. Постарайтесь понять, что

прошло уже очень много долгих лет, но меня всё ещё преследу-ют луганские запахи кондитерской фабрики, хлебозавода, пиво-варенного завода. Эти запахи накрывали целые районы, по ним

ориентировались в городе, их здоровое аппетитное содержание

никогда невозможно забыть.

359

Следом за торговлей на Красной площади появляются муж-чины в парадных военных формах. Они проходят спешно, в

глянцевых сапогах, и не обращают никакого внимания на пы-лающих яркостью напомаженных губ продавщиц, в до дрожи

накрахмаленных кокошниках, чующих славную поживу. Сразу

за военными наступает черёд по-деловому озабоченных мель-тонов. Те идут не торопясь, по-хозяйски оглядывая изготовив-шуюся торговлю и заранее предвидя прорву хлопот, веселых и

не очень. В восемь часов, как шайкой по голове, со всего замаха

врубают громкоговорители, и площадь вздрагивает от грохота

праздничных военных маршей.

Будто по мановению дирижёрской палочки на Красную площадь вываливает разухабистый люд. Идут со знамёнами, портретами, шарами, транспарантами. Идут группами, вдвоем, поодиночке. Шагают бойко, налегке, чисто вымыты и выбриты, в

лучших одеждах, с сияющими лицами, в полной боевой готовности. Каждая организация загодя определяет место сбора на

Красной площади. Вот там-то, как бы исподволь, и начинает за-вариваться настоящее гуляние. Никто не приходит на праздник

с пустыми руками, потому что только глупые люди начинают

веселье с покупного. Портвейн, коньяк – это всё будет, но только

потом, когда в захмелевших головушках деньги утратят привыч-ную, будничную цену.

Сначала кто-то украдкой, едва ли не из рукава, извлечёт че-кушку и робко полюбопытствует: «Ну, а ждём-то чего?» Кто-то, покопошившись в потаённом кармане, обнаружит раскладной

стаканчик, а кто-то шустренько развернёт пирожки, котлеты, огурчики. Женщины не будут стоять в стороне, сейчас же на-стелят платки, по-своему разложат котлеты, огурчики, добавят

солений, курятинки. Возникнут фляжки, бутылки, стаканы, рю-мочки, и уже не разберёшь, где чья котлета, где чьё соленье.

Для разгона, конечно, опрокинут за Октябрьскую революцию. Только не надо, прошу вас, думать, что при этом кому-то

привидится залп «Авроры». Пьют, во-первых, потому, что собрались все вместе, что музыка кругом, что знамёна, что можно

360

с начальством говорить на равных за одним столом. И как же тут

не выпить? Пьют, во-вторых, потому, что для этого специально

пришли и к этому серьёзно готовились. И в-третьих, пьют потому, что должно же это чем-нибудь когда-то закончиться. Этот

праздник, весь обёрнутый в красные полотна, должен же в конце

концов обнажиться и показать своё настоящее нутро.

А потом загремят духовые трубы, расправятся гармони, закружит, запоёт, запляшет подобревший народ, и не потому вовсе, что седьмое ноября. Просто вдруг все почувствуют, что жизнь

– удивительно вкусная штука. Однако у распорядителей праздника возникнет немало хлопот, чтобы к назначенному часу организовать весь этот разгулявшийся хоровод, с разноцветными

шарами и флагами, в стройные колонны советских тружеников.

Если разобраться, то коммунистическая эйфория пятидесятых – а она была самая прекраснодушная из всех лет Советской

власти – во многом обусловлена смертью Сталина. Так всегда

бывает, когда из жизни уходит настоящий хозяин, а оставшиеся

наследники, погрустив для порядка, пускаются в проматывание

накопленного капитала.

Советский народ вкупе с Никиткой Хрущёвым по простоте душевной решил, что это прикативший с гор злодей Иосиф