тот спокойно ответил: «Давно собрался». Монах тотчас же покинул келью в чём лихо застало, не прихватив с собой даже запас-ных подштанников. Вот только за один этот поступок лаврского

старца вполне можно причислить к лику святых и с благодарностью молиться ему до конца Богом отмеренных дней. Между

тем я никак не возьму в толк, в чём, собственно говоря, состоит

христианский подвиг, в чём высокая духовная доблесть императора Николая Романова.

Святоотеческое предание для причисления человека к лику

святых выдвигает ряд вполне определённых требований, связанных с трудами на благо процветания церкви Христовой. Является ли великим духовным откровением поступок христианина, когда он бросает на произвол судьбы свой народ, свою церковь, втянув их предварительно в бестолковую, позорно проигранную

войну, стоившую миллионы жизней наших соотечественников?

Это что, деяние, сопоставимое с житийным подвигом Сергия

404

Радонежского или Серафима Саровского?

Могут возразить: дескать, да как же, ведь он был так бесчело-вечно расстрелян. Хотел бы я знать что-нибудь о человеческих

способах казни людей. Скажите на милость, каким образом убиение Николая отличается от расстрела моего дедушки, тут что, пули были слаще? Или от казни политзаключенных в задраенных

трюмах на Белом море, по известному тургеневскому сценарию.

Когда вся вина этих людей состояла лишь в том, что они имели

несчастье жить и родиться в стране, управляемой царем-недоум-ком. А не приходит ли часом в голову, что весь этот несусветный

кошмар, обрушившийся на наше Отечество, является прямым

следствием преступно-бездарного владычества российского императора? Говоря по совести, чучело этого, с позволения сказать, горе-святого следовало бы водрузить где-нибудь на людном месте, чтобы было куда плюнуть в сердцах и чтобы будущие вла-стители российского трона непрестанно ощущали тяжкую ношу

полноты ответственности за долю Отечества.

Не разделяю щенячьего восторга по поводу благозвучных фамилий из разряда Юсуповых или Голицыных, которые, обладая

огромной властью, в бесконечных интригах и гульбищах, вплоть

до придворных сафари на Распутина и Столыпина, просвистали

великую страну и ввергли подопечный народ в братоубийствен-ную бойню. Не желаю знать, как тендитные графинюшки становились в Парижах чёрными кухарками, тем более что многие из

них благополучно уперли из России приваловские миллионища

и неплохо устроили личную жизнь. Поэтому никак не могу уми-ляться при виде их высокомерных наследников, присвоивших

себе право судить и рядить наше Отечество. Извиняться не мы

должны перед ними, но это они обязаны принести публичное

покаяние за преступно бездарное руководство страной вместо

потешной демонстрации нам краплёных картонных королей.

Однако полноте, не будем наивными, есть серьезные причины быть Николаю Романову святым. Причины тайные, тщательно скрываемые, потому что касаются они нашего достославного

духовенства.

405

Россия, как прежде, так и теперь, остается необъятным географическим образованием, способным функционировать как

единый государственный организм только при наличии сильной

державной идеи. Когда людей разделают десятки тысяч кило-метров, без привлечения специальных идеологических средств

никакое самопроизвольное объединение народов в принципе

невозможно. Должно быть понятно, что человека, живущего на

берегах Охотского моря, ну никак не касаются саратовские страдания или поздние рязанские заморозки.

В недавние советские времена глобальной консолидирую-щей идеей, позволявшей удерживать народы бывшей Российской империи в единстве и повиновении, была коммунистическая абракадабра. Монолитность дореволюционной России

обеспечивалась двуглавым гербовым орлом, несущим символи-ческое изображение царя и православной веры.

Государственный российский герб был принят в годы цар-ствования Ивана III, по завершении объединения вокруг Москвы

разрозненных русских земель и после окончательного избавления от монголо-татарского ига. Этот герб утверждал выдающу-юся роль православной веры в деле становления Российского

государства и закреплял справедливый паритет между царской

властью и церковью. Стоящие за двухипостасным державным

гербом, царь и церковь органично дополняли друг друга, как

бы соглашаясь, что одна голова хорошо, а две – лучше. Вместе

они полностью накрывали жизненное пространство миллионов

подопечных людей не только на грешной земле, но и на небе, потому что открыто выступали воплощёнными посланцами, на-местниками Бога на грешной Земле.

Таким образом, государственная жизнь Российской империи покоилась на двоевластии. Историк Соловьёв сообщает, что было два великих государя – Михаил Фёдорович и отец его

святейший патриарх Филарет Никитич. За этим стояла не одна

только форма. Все важные дела докладывались обоим государям

и любые решения принимались обоими. Иностранные послы

представлялись обоим государям единовременно, заморские

406

челобитники подавали двойные грамоты, подносили двойные

дары.

Социальная устойчивость и единство царской России той

поры напрямую зависели от гармоничного, равновесного сосуществования двух идеологических доминант, заключённых в

двуглавом государственном гербе. Ни царь, ни церковь не должны были претендовать на главенствующее положение в обществе

– в этом заключался залог, гарантия процветания государства

Российского. Надо признать, что прочный союз, закреплённый

двуглавым гербовым знаком, оказался весьма плодотворным.

Централизация Москвы, её влияние по всем направлениям рас-пространялось с нарастающей мощью.

Первую серьёзную попытку по преобразованию страны сделала церковь под предводительством московского патриарха

Никона. Скорее всего, перед лицом европейской реформации, вылившейся в череду раннебуржуазных революций. Никон решил действовать как бы на опережение, он не стал дожидаться, пока светское общество примется насильственно урезать широкие полномочия церкви. Проще говоря, одна из двух орлиных

глав решила, что она умнее и важнее другой.

Вопрос в то далёкое время заключался не в том, двумя или

тремя перстами следует осенять себя верующему человеку, как

полагают иные наивные историки церкви. Вопрос был поставлен предельно остро: что есть высшая, верховная власть на

Земле – царь или церковь? Аргументы Никона оказались малоу-бедительными – ему не удалось поставить церковную иерархи-ческую власть выше светской. В итоге он лишился патриаршего

сана.Когда настал черед Петра Великого, тот своего шанса не упу-стил. Царь действовал твёрдо и решительно, видя перед собой

образец европейских стран, реформы в которых начались с широкого выступления против господства Католической Церкви.

Пётр повёл преобразования фактически с наступления на Православную Церковь, отчаянно препятствующую распространению светского просвещения. Император прекрасно осознавал, 407

что духовенство будет всячески саботировать любые прогрессивные нововведения, ибо они обязательно станут ущемлять

привилегированное положение служителей культа, вольготно

почивающих в уверенности, что Земля имеет форму чемодана.

Вот тогда-то, поддавшись давлению светской власти, уступив

признанное миром равенство между церковным и царским вла-дычеством, православное духовенство впервые и предало свой

богоносный народ.

Лиха беда начало. С лёгкой руки Петра унижения церкви

приняли необратимый характер. Чего стоила одна только Екатерина, надменно полагавшая, что истина обитает исключительно на берегах Одера и Рейна. Своей секуляризацией она довела

духовенство до крайней степени нужды и невежества, отчего в

народе произошло величайшее презрение к попам и нескрывае-мое равнодушие к собственной религии. О поповской жадности, тупости и лени наш народ сподобился наговорить столько ярких

афоризмов, что из них можно составить академическую энци-клопедию человеческих пороков.

Постепенно православное духовенство, приборканное светской властью, утратило излишнюю ревность по Богу и обрати-лось большей частью к земным своим нуждам. Пока, наконец, не вошло в состояние, которое предельно ёмко охарактеризовал

Салтыков-Щедрин как «жеребячье племя». Состояние, в котором наше достославное священство благополучно пребывает и

поныне.

Хронология упадка православного духа в России хорошо

просматривается на письменах церковной иконографии. Не надо

быть великим специалистом, чтобы отметить стремительное падение качества русской иконы с начала восемнадцатого века. До

восемнадцатого любое изображение на иконе – это всё равно как

волшебное окно, отворённое в Царствие Божие. В древнерус-ской иконе нас волнует и радует горний мир, строжайший покой, благорастворение прозрачных воздухов. На старинном изображении запечатлены духовные чаяния истинно верующего человека, молитвенно дерзнувшего обнаружить темперным мазком

408

священные лики, вызвать их из небытия и представить зрителю

во всей непорочной чистоте. Духовное совершенство иконопис-ных персонажей настолько убедительно, что порой возникает

иллюзия, будто не мы вовсе, но они пристально рассматривают

нас, иногда с иронией, часто с укором, но неизменно с надеждой

и упованием.

После петровских реформ пространство иконы заполняет

земная юдоль. Она лукава, диалектична, абсолютно ненадежна, когда уже не на чем сосредоточить вопрошающий взгляд и упо-коить душу.

Наши современные православные священники, наши «пост-ники-молитвенники» с талиями в три обхвата, умеют картинно