веры. Однако на дворе «лето Господне – время благоприятное».

К служению приступает очень много молодёжи, людей способных и обязанных быть ответственными за судьбу своей церкви.

Они должны хорошо уяснить себе, что сроки бабушек в платочках канут в Лету, что грядут иные времена, иные прихожане, –

если, конечно, грядут.

Каждому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что на нас надвигается глобальная конкуренция, в том числе и

та, которая коснется сферы предоставления религиозных услуг.

Что, вообще говоря, уже имеет место быть. Наши церковные иерархи при этом принимают глупейшую страусиную позу. Подобно беспечной птахе, они прячут в песок встревоженную голову, в надежде, что резвые хищники не обратят внимание на торча-щую в небо жирную задницу. Заметят обязательно, сожрут со

всеми потрохами. Никто и не подавится.

Иногда в сердцах говорю себе: «Господи, как же хорошо, что в нашей стране есть целых три православных патриарха!»

Очень хорошо, ибо это означает, что у нас вовсе нет патриарха и

ещё сохраняется надежда на приход настоящего, всамделишно-го архипастыря. Очень верится, он обязательно выйдет на подворье Софии Киевской, опустится на колени перед всем миром

и будет долго просить у своего народа прощения за всех пред-шественников своих, которые, облачившись в святые одежды, творили ложь и непотребство, чем нанесли колоссальный урон

Православной Церкви и нравственному состоянию общества.

А народ, он добрый, он обязательно распознает и примет

своего настоящего пастыря, подымет его с колен, и вместе мы

примемся созидать великую Церковь Христову.

414

1960 ГОД

Да, отшумели, отблистали веселые годы пятидесятые, как

молодое игристое вино. Потому что впереди уже выстроились

в нетерпении ещё более азартные, несравненные годы шестидесятые. Тут тебе и люди, и собачки наперегонки устремляются

в космос, тут же экзистенциалисты, «битлы», кукуруза, а еще

наши записные бунтари-поэты, так и не убедившие нас до конца: «то ли гении они, то ли нет ещё».

Удивительное дело: в годы горбачевского маразма в страну

хлынула безудержным потоком всякая псевдокультурная муть.

Такое впечатление, что где-то за вершиной Арарата было устроено огромное отхожее место, куда в течение всего двадцатого

века собиралось дерьмо из-под всего сущего. Собиралось, чтобы однажды прорваться и выплеснуться на наше заплутавшее

отечество, затопив его аж по самые кремлёвские флагштоки.

Не так было в шестидесятые. После долгих лет изоляции в

страну ворвалась интеллектуальная стихия небывалого напора.

Невозможно перечислить всех поэтов, писателей, художников, композиторов, о существовании которых мы имели лишь смутное представление. И вдруг всё это невообразимое богатство за-полнило нашу жизнь. Запросто, идя в гости, мы брали с собой

«Иностранку» с прозой писателя и философа экзистенциалиста

Альбера Камю или новый альбом художника Анри Матисса, Ван Гога. Делали это не для форсу, нам не терпелось, нас пере-полняло желание поделиться с друзьями своим потрясением от

знакомства с «Едоками картофеля». И мы до утра сокрушались

по поводу отрезанного уха гениального художника. И уха было

жалко, и Ван Гога, а самое главное – очень досадно, что происходят эти дерзания великих людей в безнадежно далёких, недо-ступных для нас цивилизациях.

Могут возразить, дескать, мир был иной. Неправда, мир всё

415

тот же. Люди в стране были другие. Каждый получает то, что

ищет. Красота шестидесятников оплачена кровью Второй мировой. Вспомните Галича, Окуджаву, Высоцкого. Кого из современных парней с гитарой в руках можно поставить вровень с

ними? Есть несомненная связь между войной и шестидесятни-ками. Увы, такова дорогая цена всего положительного, что творится на нашей планете. Посмотрите, до чего лихо произрастает

чертополох на земельных угодьях – и какого труда стоит человеку выпестовать полезную огородинку.

Я полагаю, именно с шестидесятого года началось моё всепоглощающее увлечение чтением книг. В нашем доме хранилась прекрасная библиотека, одна из лучших в городе. Отец

всю жизнь приобретал книги, ещё до повального макулатурного

бума, перечитал практически всю мировую классику. Любовь

к книгам передалась и нам, детям. Я читал запоем, ненасытно, круглыми сутками. И за это тоже нижайший поклон моим драгоценным родителям.

В шестидесятые я жил как библейская птаха, нимало не бес-покоясь о завтрашнем дне. Годами сиживал на родительском по-печении, нигде не работал, не учился. Днём отлёживался, водил

дружбу с такими же оболтусами, как сам, а по ночам погружался в книжное безбрежие. Зимой ли, летом любил кружить по

спящему Луганску, часто сам, иногда с товарищем. Родители без

лишних истерик и упрёков наблюдали мою беспечную жизнь.

Друг мой, Костя Боровков из нашего двора, тоже был большим любителем чтения книг, но и большим специалистом на

всякого рода экстравагантные выдумки. Мог закупить дюжину

бутылок вина и разнести в течение дня по всему городу, чтобы

потом ночным гулянием кочевать от одного схрона к другому

и по-детски радоваться очередной находке. Костя был врож-дённый интеллигент, очаровательно умён, высок, строен. Бай-роновский его портрет дополняли дорогие очки. Оскорблений

не прощал, всегда призывал обидчиков к ответу, частенько не

успевших разглядеть за элегантным пенсне взгляд твёрдый и непреклонный.

416

Обыкновенно Костюха одевал шикарный, сестрина мужа, костюм с вузовским поплавком и выходил на бульвар кадрить

простушек. Он выдавал себя за секретного физика или удачливого кинорежиссёра, с непременным приглашением на кино-пробы. Пробы проходили на старинном бабушкином диване, под бдительным присмотром мраморных слоников. Когда Костя

проводил через двор очередную кинозвезду, все соседи вываливали на балконы, дабы не упустить очередного момента падения молодёжных нравов. Кое-кто втихаря завидовал не только

самозваному режиссёру, но и незадачливой киноактрисе, в том

смысле, что «были когда-то и мы рысаками».

Помню, глубокой осенью к Косте приехала из города Сарато-ва милейшая студентка Ирина. Они познакомились летом, когда

я с родителями отдыхал на побережье Чёрного моря, в госте-приимной Джубге. Мы прикупили ящик артёмовского шампанского и бражничали пару дней напролёт. Часа в три ночи Костя

молча оделся и оставил нас вдвоём. Он явился под утро, свежий, чисто выбритый, с обескураживающей улыбкой и необъятным

букетом оранжевых роз. Оказалось, что у Ирины наступил день

рождения. До сих пор не представляю, где можно было по тем

временам в Луганске, глухой ноябрьской ночью, раздобыть такие роскошные цветы.

Саратовская студентка натуральным образом неожиданно

забеременела. Летом она приехала в Луганск и продемонстри-ровала фигуранту своё интересное положение. Костя без лишних разговоров принял возлюбленную и женился на ней. Молодые по всем правилам гражданского кодекса скрепили печатью

счастливый брак. Прямо из ЗАГСа отправились к родителям

супруги для персонального знакомства. Тёща ненавидела зятя

загодя, поддавшись всевозможным городским сплетням. Он не

обманул самые смелые её ожидания. Мой друг вручил тёще в

середине июля скромный букет из тарахтящих пластмассовых

тюльпанов, в качестве подтверждения своей непутевости, и был

окончательно проклят.

Такого человека, как Костя, мне не пришлось больше по-417

встречать на своём пути. Если мы выезжали на рыбалку, он брал

с собой все туалетные принадлежности. Надо было видеть, каким гоголем выходил Костюха из палатки к вечернему костру.

Обязательно выбритый, надушенный, с безупречной причёской, в наутюженных габардиновых брюках, в обуви, доведённой до

состояния зеркального блеска. Так было всегда, в любом лесу, у

любой речки, независимо от состава компании, будь то одних

только мужчин. Костя никому не позволял строить с собой отношения, что называется, по-простецки. Дескать, мы люди простые, давайте без церемоний. Он был очень непростой человек, не терпел хамства и умел довести это до сведения окружающих.

Свою жизнь Костя оборвал жутким образом. Он вышел на

балкон, облил себя бензином и закурил папиросу. Никто не впра-ве судить чужую жизнь, потому что она сама беспристрастно

осудит всякого человека. Костя был из тех людей, которые не

умеют и не желают приспосабливаться. У них слишком велико

значение собственного достоинства, и если подобная самооцен-ка не находит положительной реализации, то возникает непрео-долимый конфликт с окружающим миром.

Вот ведь представил вам Костю Боровкова эдаким суперме-ном, а может, рыцарем печального советского образа, и тут же

вспомнил ещё про одного моего удивительного приятеля, Женю

Лицоева. Женька – это немного уменьшенная копия артиста

Сергея Филиппова. Он происходил от очень добропорядочных, интеллигентных корней. В связи с очевидной нестыковкой ге-нетических установок на советскую действительность, прожил

жизнь бестолковую, но чистую и безмятежную.

Однажды судьба улыбнулась Женьке по-крупному: ему до-стался в наследство капитальный каменный дом, который он тут

же продал за пятнадцать тысяч полновесных советских рублей.

Немалая по тем временам сумма, способная круто изменить человеку жизнь. Ни за что не угадаете, как распорядился наслед-ством мой приятель. Он приобрёл в универмаге новенькое чер-ниговское пианино, а на оставшиеся деньги закупил около пяти

тысяч бутылок шампанского. Завёз грузовиками всё это хозяй-418

ство на подворье и складировал в собственном доме. За пару

лет он, конечно, одолел с барышнями закупоренное в бутылках