Через полвека вспоминается образ Командора, созданный Садовским. Суровое лицо, обрамленное испанской бородой, атлетически-монументальное телосложение, черная одежда с большим белым крестом на груди, белый плащ.
Даже враги «хохлацкого» театра не могли не признать, что труппа Садовского способна играть не только сцены в шинке с горилкой и гопаком.
Благодаря большому артистическому таланту Садовский вышел за рамки обычного своего репертуара. Этому способствовала также образованность Миколы Карповича, его эрудиция в самых различных областях. В разговоре у него нередко проскальзывали такие тонкие суждения о театре и литературе, о музыке и живописи, что собеседники удивлялись. Наиболее наивные не удерживались от восклицания: «Да откуда вы, Микола Карпович, все это знаете?»
Однажды он при мне ответил на один такой вопрос; «Этому всему меня научил дьячок в приходской школе», — и весело рассмеялся.
Юмор этот был понятен, если припомнить, что реакционеры весь украинский театр считали «плодом недолгой науки».
А у Садовского помимо среднего образования были глубокие знания, приобретенные систематическим чтением.
Хочется отметить превосходный народный язык Садовского. Артист недаром гордился тем, что знает великое множество народных поговорок, пословиц и присказок, не хуже украинских лингвистов Номиса или Гринченко.
Его увлекало не только родное слово, но и мелодика речи и дикция на сцене. В ту пору, когда в ходу была так называемая декламация и сборники стихов назывались «Чтец-декламатор», Садовский читал украинские стихи совсем иначе. Ему была чужда искусственная манера «подносить» стихи, отчеканивая концы строк и нажимая на рифмы. Вместе с тем артист не сглаживал ритмику стиха, не превращал его в прозу. Для естественной, правдивой передачи настроений и образов стихотворения Садовский выработал свою систему художественного чтения. Шевченко и Леся Украинка — поэты, чья лирика была особенно близка сердцу Садовского. Из Шевченко он лучше всего читал балладу «Чернець» и послание «I мертвим, i живим…» Эти два разных по стилю произведения Тараса Шевченко в чтении Садовского как бы отражали два полюса его творчества. В «Чернеце» повествование о славном полководце Семене Палии, после запорожских бранных дел удалившемся в Межигорский монастырь, содержало тот народный колорит, который был особенно дорог Садовскому. Когда же артист читал послание «I мертвим, i живим», то в его передаче прорывалась струя горячей гражданственности. Обличительные строки:
«Раби, пiднiжки, грязь Москви,
Варшавське смiття — ваши пани,
Ясновельможнiї гетьмани.
Чого ж ви чванитеся, ви!»
звучали гневом. Становилось понятно, почему Садовский любил в своем репертуаре такие пьесы, как «Хозяин» и «Глитай, абож павук», где звучали социальные мотивы.
У Леси Украинки, его современницы, с семьей которой Микола Карпович был связан большой дружбой, он тоже выбирал стихи, написанные на гражданские мотивы. «Предрассветные огни», прочитанные артистом в концертах, всегда вызывали овации.
Садовский долгие годы был верен принципам народного, демократического искусства. Он считал, что украинские актеры несут высокую просветительную миссию и любил повторять слова Н. В. Гоголя: «Кто заключил в себе талант, тот должен быть чище всех душой». Как руководитель театра, Садовский бережно воспитывал молодые таланты и был требователен к моральному облику артистов. В этом он походил на К. С. Станиславского. Садовский ясно сформулировал значение театра для родного народа, испытывавшего двойной — национальный и социальный гнет. Он говорил, что театр — «это книга бедных, неграмотные люди не могут читать ни книги, ни газеты, а театр, если у него есть хороший художественный репертуар, понятен каждому».
Годы и события великой исторической важности разметали в разные стороны и актеров театра Садовского и его зрителей. Уже во время первой мировой войны многие украинские артисты и хористы были мобилизованы, и хотя большинство из них числилось в киевском гарнизоне, военные власти, особенно комендант киевского гарнизона Медер, преследовали актеров, убегавших из казармы на вечерние спектакли. Администрации киевских театров, в том числе и украинского, приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы обойти Медера и его ищеек. В афишах и программах заменяли фамилии известных актеров, находившихся на положении мобилизованных, и они выступали под новыми именами.
Однажды в 1915 году я присутствовал в театре Садовского, когда появление адъютанта Медера, Афнера, вызвало переполох за кулисами. Но все было так хорошо замаскировано, что свирепого, хотя внешне вежливого, офицера провели за нос. Интересно, что дежурный полицейский пристав, ненавидевший Афнера, оказался на стороне актеров. Садовский в своих воспоминаниях подробно рассказал, как ему и труппе театра удавалось отбиваться от атак Медера и его штаба.
Но вот пришла Февральская, а за ней и Октябрьская революция. Не поняв значения великого переворота, Садовский очутился в эмиграции.
Мой отец рассказывал, в каком смятении был Садовский, решившись покинуть Киев, окруженный частями Красной Армии. Микола Карпович был болен, и отец, лечивший его много лет, категорически не советовал ему уезжать из Киева и резко менять обстановку. Он сказал Миколе Карповичу, как когда-то французский врач Троншен сказал Вольтеру: «Старое дерево не пересаживают».
Когда знаменитому артисту в 1926 году удалось вернуться на родину, он при встрече со мной припомнил слова отца и добавил:
— А почва, на которую меня пересадили, была грязной, болотистой и бесплодной.
Историки театра старались обойти молчанием семилетний период скитаний Садовского в Польше, Чехословакии, на Западной Украине, и только в последнее время с достоверностью рассказывается о тех глубоких и горестных переживаниях, которые выпали на долю артиста, оторванного от родины.
В первые же годы революции на Украине, освобожденной от социального и национального угнетения, бурно началось новое театральное строительство. Возникли молодые украинские студии и театры, постепенно появился созвучный времени репертуар, выдвинулись новые артистические силы. Некоторые руководители студий и экспериментальных театров, зараженные модной тогда футуристической левизной, призывали «сбросить с парохода современности» старый украинский театр, который они объявляли сплошь бытовым и этнографическим. Как бы мог Садовский противопоставить этим скороспелым теоретикам свое блестящее актерское мастерство, свое педагогическое умение, как бы и в новой обстановке мог он нести вперед знамя народного искусства.
Увы, вместо этого он оказался в эмигрантском лагере у белополяков в Ченстохове, а затем в Чехословакии, где жил в нужде, не находя приложения своим творческим силам.
Приехав в Киев в начале 1927 года, я решил повидать М. К. Садовского. С ним, с его театром были связаны многие незабываемые впечатления молодости. Свою журналистскую работу в Киеве я начинал как рецензент украинского театра. И хотя у нас иногда были разногласия, приводившие к объяснениям и легким размолвкам с Садовским, но я горячо любил искристый, разнообразный талант Миколы Карповича, а он, помнивший меня мальчиком, нежно относившийся к нашей семье, как-то по-отцовски журил меня за юношеский полемический задор, проявлявшийся в моих статьях и рецензиях, подписанных псевдонимом «Никто». Если припомнить, что так назывался хитроумный Одиссей, чтобы обмануть циклопа Полифема и выбраться из его плена, то станет понятной одна из шуток Миколы Карповича:
— На этот раз Одиссей из рук Полифема не выберется, возьму и съем!
Но «что пройдет, то будет мило!» И в 1927 году я с замиранием сердца постучал в дверь квартиры на Стрелецкой улице, где жил тогда Садовский. Я боялся, что увижу расслабленного семидесятилетнего старика. Когда я вошел в комнату, он стоял перед зеркалом, рассматривая себя, и пел вполголоса украинскую песню. Конечно, время проложило морщины на лбу и щеках, но он был строен, двигался легко и пластично. В красивых глубоких глазах иногда мелькало что-то неуловимо грустное. Садовский оживился и разговаривал со знакомым мне юмором, снабжая речь народными словечками и прибаутками. Узнав, что я живу в Москве, он расспрашивал меня о театральной жизни столицы, об актерах, особенно о Художественном театре, который он очень любил.